Жанна Монтегю - Укрощенная любовью

– Не знаю, что это повлечет за собой, но мне кажется, что мы, женщины, и без того подвергаемся всем видам рабства, даже в так называемом христианском обществе. Разве от нас не требуют подчинения своим мужьям? – заметила она многозначительно, радуясь при виде того, как напряглось его лицо. Ее стрела достигла цели.

– Touche![16] – вполголоса пробормотал Перегрин. Он сидел рядом с ней, элегантный, как всегда, и весь вечер отпускал колкие замечания, оттачивая свое остроумие, рассчитанное на менее изощренных в словесных дуэлях моряков, в то время как они, удивленно приподняв брови и сжав челюсти, составляли о нем собственное, весьма нелестное мнение. Он пользовался случаем показать себя, красиво жестикулируя руками, словно артист на театральных подмостках, и все время старался завладеть вниманием Беренис, что было совершенно неблагоразумно.

Себастьяна не так-то легко было одурачить, и, настороженный игрой Перегрина, он наблюдал за ним, словно тот был каким-то особенно вредным видом насекомого. Себастьяна злил и удивлял интерес его жены к Перегрину. Определенно, она не могла быть такой наивной, чтобы обмануться его показным блеском. Было оскорбительно сознавать, что она предпочитала общество этого пустого позера. К своему ужасу он обнаружил, что еле сдерживает негодование и еще какое-то чувство, опасно близкое к ревности. Инстинкт собственника требовал спрятать ее от посторонних глаз так, чтобы никакой другой мужчина не мог обнять ее даже в мечтах. Но вот она сидит, сдержанная, как монашка, обратив все великолепие своей улыбки в сторону Перегрина, в то время как всякий раз, когда Себастьян ловил ее взгляд, он встречал в нем лишь выражение уничтожающего презрения.

Перегрин сразу почувствовал разлад между ними и, поощряемый явным одобрением Беренис, сказал непринужденно и с легким презрением в голосе:

– Клянусь Юпитером, мне ужасно хочется увидеть Америку! Леди Чард снабдила меня рекомендательными письмами в лучшие семьи Джорджтауна. Как вы думаете, граф, мне повезет? Удастся мне разбогатеть в вашей хваленой стране?

Последовала зловещая тишина, затем Себастьян приподнял черную изогнутую бровь и пристально посмотрел на Перегрина.

– В Новом Свете есть возможности для множества бродяг, – произнес он медленно. – Он так велик, что бездельники теряются среди сильных и мужественных мужчин.

Лицо Перегрина побледнело и стало еще более надменным. Его пальцы нервно играли хлебным шариком на тарелке.

– Именно так вы и оказались там, сэр? Бродяга из Франции? – парировал он смело, скосив глаза на Беренис, чтобы увидеть ее реакцию.

Себастьян достал сигару из серебряного сундучка, и стюард зажег ее. Он не удостоил Перегрина мгновенным ответом, а втянул дым в легкие, затем выдохнул его через раздувшиеся ноздри и лишь после этого произнес:

– Моя семья имеет связи с Каролиной уже двести лет. Одна ветвь нашего рода обосновалась там. Эта земля стала моим домом, когда уже было невозможно оставаться в la belle France.[17] Моя ситуация в некотором роде отличается от вашей, mon ami. Я покидал страну не потому, что хотел избежать своих кредиторов. Я спасал свою жизнь от врагов, которые убили бы меня.

Холодное злорадство в его глазах уничтожило Перегрина. Неожиданно атмосфера в комнате так накалилась, что воздух казался обжигающим. Капитан Огилви поспешил сменить тему, заговорив о более общих проблемах, но Беренис с тревогой замечала, что двое мужчин то и дело обменивались через стол злыми взглядами. Милостивый Боже, путешествие только началось, а уже назревает ссора! У нее ужасно разболелась голова и, отказавшись от еще одного бокала вина, Беренис извинилась и ушла в каюту.

Далси помогла ей приготовиться ко сну. Она вытащила из сундука белую сорочку, строгую и изящную, с длинными пышными рукавами и завязывающуюся у горла. Но ее сходство с монашеским облачением было чисто внешним и обманчивым, так как ткань была фактически прозрачной. Побранив Далси за то, что она не взяла с собой легкую фланелевую сорочку, Беренис набросила сверху пеньюар. Стало трудно удерживать равновесие, потому что они уже вышли в открытое море, и оно было неспокойно. Она не знала, привыкнет ли когда-нибудь к качке, и перспектива быть надолго заключенной в эту каюту, где каждая вещь, казалось, несла на себе отпечаток личности Себастьяна, весьма удручала Беренис.

Это было типично мужским обиталищем, но сколь великолепно оборудованным! Дубовый стол был накрыт шоколадно-коричневой плюшевой скатертью, окаймленной золотой бахромой, стенные шкафчики хитро встроены между переборками, а секретер, в который заглянула Беренис, был полон перьев для письма и изящных чернильниц, украшенных серебряной резьбой. Внутреннее убранство свидетельствовало о несомненном вкусе хозяина каюты, его чувстве стиля и цвета, знании фактуры. Металлические панели, сверкающие на фоне темного дерева, зеркало в резной позолоченной раме, улавливающее свет, искусно выполненные картины лучше всяких слов рассказывали о характере Себастьяна.

В противоположность этой утонченности в отделке интерьера удобства и предметы гигиены были чрезвычайно примитивными: простой ночной горшок в комоде и фарфоровая чашка, установленная под умывальником; содержимое выносилось наверх и выплескивалось за борт. Беренис, тем не менее, это не слишком удручало. Даже в огромных домах Англии уборные обычно представляли собой не более, чем крошечный клозет на первом этаже с глубоко выкопанной ямой и высоким сиденьем. Что до купания, то лишь некоторые эксцентричные богачи шли на устройство в своих домах новомодных ванн с водопроводом и канализацией.

– О, мадам, меня тошнит, – пожаловалась Далси, – могу я пойти лечь?

Желудок Беренис тоже начинал причинять беспокойство, и она уныло кивнула. Ужин явно не собирался задерживаться в нем. С каждой секундой чувство тошноты усиливалось. Желудок взбунтовался. Рот ее наполнился кислой слюной, в глазах почернело, и все вокруг завертелось. Она с трудом добралась до иллюминатора, широко его открыла и высунулась наружу, почувствовав головокружение от вида бурлящей далеко внизу пены. Несколько минут ее жестоко рвало, затем, ухватившись ледяными пальцами за край иллюминатора и дрожа, она жадно глотала воздух.

Кое-как ей удалось добраться до кровати с дамасской драпировкой и бархатным одеялом. Беренис бросало то в жар, то в холод, голова раскалывалась, словно по ней стучали молотками. Каждый предмет в каюте, казалось, качался, и даже когда она закрывала глаза, то все еще могла видеть их; фонари, платье на вешалке, полированный деревянный пол перемещались и затем резко падали вниз. Беренис свернулась калачиком на боку, подтянув колени, прижав ребро ладони к виску, чтобы смягчить боль, не имея сил даже на то, чтобы плакать.