Виктория Хольт - Король замка

— Ну, если оно и впрямь такое шикарное, случай должен представиться.

— Не представляю, каким образом, — возразила я. Чем сильнее во мне кипели чувства, тем холоднее становился мой голос. — Скажу только, что это было очень любезно с вашей стороны. Мне остается лишь принять платье и поблагодарить вас за доброту.

Я направилась к выходу. Он опередил меня, распахнул дверь и склонил голову, так что я не могла разглядеть выражение его лица.

Когда я поднялась к себе, от избытка чувств у меня закружилась голова. Если бы я была мудрее, я бы проанализировала их. Мне надо бы было задуматься, но я, конечно, ни о чем не могла думать.

5

Интерес к графу привнес в мою жизнь особую напряженность: каждое утро я просыпалась, предвкушая, что именно сегодня узнаю что-нибудь новое, пойму его и, возможно, разгадаю тайну его семьи.

Однажды он без предупреждения уехал в Париж, и говорили, что он вернется как раз к Рождеству, когда в замке соберутся гости. Я думала, что снова окажусь не у дел, стану посторонним наблюдателем.

Я с энтузиазмом принялась за новые обязанности и к своему немалому удовольствию обнаружила, что Женевьева не только не отвергает меня, но и с жаром учит английский. Возможно, она хотела таким образом избежать поездки в английскую школу, хотя та грозила ей лишь в отдаленном будущем. Во время прогулок верхом Женевьева расспрашивала меня об Англии, так что наши «английские» разговоры даже доставляли нам удовольствие. Она брала уроки у кюре, и хотя никто из детей вместе с ней не занимался, она часто встречала на дороге к домику кюре Бастидов-младших. Я считала, что ей полезно общаться со сверстниками.

Как-то утром в галерею зашел Филипп. В отсутствие графа он преображался — правда, все равно казался бледной тенью своего кузена. Больше всего меня удивляла почти женская изнеженность Филиппа.

Дружелюбно улыбнувшись, он спросил, как у меня идут дела.

— Вы — мастер, — признал он, когда я показала ему картину.

— Здесь скорее требуется не искусство, а кропотливая работа.

— И профессиональные знания. — Он замер перед уже отреставрированной картиной. — У меня такое ощущение, что стоит протянуть руку — и коснешься изумрудов, — сказал он.

— Тут заслуга художника, а не реставратора.

Он с тоской вглядывался в картину, и я снова почувствовала, как глубока его любовь к замку и ко всему, что с ним связано. Если бы я была членом семьи графа, то мною бы владели те же самые чувства.

Быстро оглянувшись, он поймал на себе мой взгляд и, казалось, немного смутился, будто не решаясь высказать то, о чем думал. Потом неожиданно спросил:

— Мадемуазель Лосон, вы здесь счастливы?

— Счастлива? Да, работа мне очень нравится.

— Работа… об этом вы мне уже говорили, но я имел в виду другое. — Он неопределенно махнул рукой. — Обстановку… в семье.

Я с недоумением посмотрела на него, и он пояснил:

— Тот неприятный случай с платьем.

— Я о нем уже давно забыла.

(Интересно, можно ли было по моим глазам догадаться об удовольствии, с которым я подумала об изумрудном платье?)

— В нашем доме…

Он осекся, будто не зная, как продолжить.

— Если вам здесь покажется невыносимо, — снова начал он, — если вы захотите уехать…

— Уехать?!

— Я хотел сказать, если возникнут трудности. Кузен может… э-э-э… — Он не закончил своей мысли, но я поняла, что Филипп, как и я, думает о зеленом бархатном платье и о том, что мне его подарил граф. Видимо он считал этот подарок неслучайным, но опасался высказать свою догадку. Как он боится кузена!

Филипп виновато улыбнулся.

— У одного моего друга есть прекрасная коллекция картин, и некоторым из них нужна реставрация. Думаю, для вас там найдется работа.

— А как же коллекция графа?

— Мой друг господин де ла Монель хочет срочно отреставрировать свои картины. Я подумал, что, если здесь вы несчастны… или чувствуете, что вам лучше уехать…

— Я не собираюсь бросать начатую работу.

Мне показалось, что он испугался — не сказал ли чего-нибудь лишнего?

— Я всего лишь сделал вам предложение.

— Очень любезно с вашей стороны, вы очень внимательны ко мне.

Он обворожительно улыбнулся.

— На мне лежит немалая ответственность за вас. В нашу первую встречу я мог бы отослать вас обратно.

— Но вы этого не сделали. Я вам признательна за это.

— Может быть, так было бы лучше.

— Нет, нет! Эта работа мне нравится.

— У нас прекрасный старый дом, — вздохнул он, — но не самая счастливая семья. Если принять во внимание прошлое… Видите ли, жена моего кузена умерла при довольно загадочных обстоятельствах.

— Я слышала об этом.

— Ради достижения своих целей мой кузен способен на многое. Я не должен был этого говорить, он добр ко мне. Я хочу сказать, благодаря ему, я чувствую себя здесь… как дома. Дело лишь в том, что на мне лежит ответственность за вас, и я хотел узнать, не нужна ли вам моя помощь… Мадемуазель Лосон, надеюсь, вы ничего не скажете кузену?

— Понимаю. Конечно, я ничего не скажу.

— Но, пожалуйста, имейте в виду мое предложение. Если кузен… если вы почувствуете, что вам лучше уехать, обратитесь ко мне.

Он подошел к какой-то картине и стал о ней расспрашивать, хотя, как мне показалось, мои ответы не имели для него никакого значения.

Я поймала его взгляд. Он смотрел робко, нерешительно, но в то же время вполне доброжелательно. Он волновался за меня и хотел предупредить о какой-то опасности, грозившей мне.

Я подумала, что в замке у меня есть хороший друг.

Приближалось Рождество. Мы с Женевьевой каждый день ездили верхом и разговаривали, что благотворно отражалось на ее английском языке. Я рассказывала ей, как празднуют Рождество в Англии, как украшают комнаты ветками падуба и омелы, целуются под ними. О том, какая суматоха поднимается вокруг рождественского пудинга и как его варят, а потом вытряхивают содержимое маленькой формы «на пробу». Как наступает долгожданная минута, когда каждый получает по ложке пудинга: каким окажется пробный пудинг, таким будет и большой, рождественский.

— Моя бабушка была француженкой, — сказала я. — Ей пришлось выучить все английские традиции, но она к ним быстро привыкла и никогда не нарушала их.

— Расскажите еще, мисс! — просила Женевьева.

И я рассказывала ей, как сидела на высоком табурете рядом с мамой и помогала вынимать косточки из изюма или чистить миндаль.

— При малейшей возможности я совала их в рот.

Это позабавило Женевьеву.

— Надо же! Когда-то вы были маленькой девочкой!