Марина Струк - Обрученные судьбой

— Обид не буду требовать, — коротко ответил Михаил. — Но коли в погоню вдруг пустится…

— Не пустится, далеко он ныне. Меж вами десятки десятков верст, — отрезала Ксения. — Слово дай мне, слышишь?

Ласка вдруг заволновалась под ней, чувствуя ее напряжение, и она отвлеклась на лошадь, а повернувшись к брату, заметила только, как тот убирает крест под жупан.

— Доле тебе? — недовольно буркнул он, и она прикрыла глаза на миг. А потом кивнула тому, бросила через плечо: «На рассвете у сторожки лесной!» и пустила Ласку в галоп по заснеженной дороге, торопясь вернуться на двор вотчины Ежи до сумерек, что медленно спускались с небес на белое полотно под ними.

На повороте дороги к вотчине Ксения придержала лошадь, заметив на кустарниках на обочине, желтые грудки синиц, некоторое время наблюдала, как скачут те с одной тонкой веточки на другую, совсем не боясь ни лошади, ни всадницы, что замерев, смотрела на них. «Милые девятисловы, птички-вещуньи, слово скажите мне ныне вещее», попросила Ксения у тех. «В какую сторону мне путь ныне взять — в землю ли отчую или здесь остаться?»

Но ничего не ответили ей птицы желтогрудые — послышался топот, голоса из-за поворота, и птицы, встревоженные громкими звуками, быстро вспорхнули в тонких веток в темнеющую высь.

— Матерь Божья! — крикнул Ежи, вылетая из-за поворота прямо на всадницу, едва придержав коня больной рукой. Видно, это причинило ему невыносимую боль, потому как не сдержался тот и застонал в голос. За паном стали придерживать коней холопы и пан с соседнего фольварка, присоединившийся по просьбе пана Смирца.

— Чтоб тебя! Кася! Где тебя черти носили до темноты самой? И то с утра-то! — заорал он на Ксению в голос, ничуть не стесняясь окружающих его людей. — Эльжбета все глаза выплакала! Окрест чужаки рыскают!

— Чужаки? — Ксения сжала поводья Ласки чуть сильнее. — Какие чужаки? Откуда?

— Их пан Кшетусь приметил, сразу же ко мне приехал, — пан Кшетусь склонил голову, одним жестом и приветствуя пани Касю, и подтверждая слова Ежи. — И ты запропастилась куда-то тут же.

— Вот она я, пан отец, — вскинула голову Ксения. — А ныне прошу — давай вернемся на двор наш, гляжу, тебе худо. А с утра по следам людей чужих пойдем. Темно же, скоро будет ни видно ни зги.

Ежи долго смотрел на Ксению, вглядываясь в ее лицо сквозь сумерки, а после поднял правую руку вверх, махнул, приказывая людям возвращаться в вотчину. Но Ксения поняла, что тот заподозрил что-то, прочитал в ее глазах, видимо, о том, что известно ей нечто о чужаках, замеченных на землях этих, и в покое ее не оставит, пока не разведает все. Так и получилось — едва проводили пана Кшетуся за порог, едва ушла к себе Эльжбета, убедившись, что Ксения жива и здорова, как Ежи выслал из гридницы Збыню и холопа, что печь топил, а потом сурово взглянул из-под бровей на Ксению.

— Что за чужаки по земле моей ходят, Кася? Кого в лесу встретила? — а потом вдруг вспыхнули его глаза светом надежды, даже дышать, казалось, перестал. — Уж не люди-то пана Владека?

— Нет, — покачала головой она, вынужденная разочаровать Ежи. — Не Владека люди. Тот, вестимо, в стольном граде, как и говорил пан Тадек, за невестой поехал.

— Я тебе уже говорил свои думы про невесту и остальное. Боле не буду, притомился, потому как не слышишь меня вовсе. Вбила себе в голову и носишься с тем, как с писанной торбой. И спорить не желаю, даже рта о том не открывай! А вот про людей тех — двоих в шляхетских жупанах — сказывай. По глазам твоим вижу, что ведаешь о них. Что за люди?

— То брат мой с людьми своими, — коротко ответила Ксения. Она уже была готова к тому, что произойдет после ее слов, потому успела быстро положить свои ладони на руки Ежи, задержать его от первоначального порыва подняться со скамьи, на которой тот сидел, бежать в лес московитов искать, что по земле его ходят.

— Не худое приехали творить, не думай! — поспешила она произнести часть правды, видя, как посуровел лицом Ежи. — За мной приехал. Чтобы забрать из земель этих в Московию.

— Как проведал-то он? А! поп тот клятый! Я ж сказал тебе, дурехе, что яму себе роешь словами своими — так и вышло! А поп-то каков! Сразу же к братьям твоим побежал да рот открыл, — Ежи принялся крутить ус, как всегда было, когда волновался он, а потом вдруг замер, взглянул на Ксению, стоящую перед ним, снизу вверх. — Что решила? Ехать что ль надумала, заноза? Не пущу!

— Оставь то, Ежи, прошу, — произнесла тихо Ксения, словно и не слышала его крика. — Нет мочи мне тут быть, сам понимаешь. И ныне тем паче… уехать хочу. Я решила уже. Так и быть тому.

— А Андрусь? Что с ним-то? — стал кусать ус Ежи.

— Владислав желал получить его, вот и получит, — устало ответила Ксения, а старый шляхтич вдруг поднялся с лавки, распахнул двери и стал звать со двора одного из холопов. — Не гоняй зазря хлопа в Заслав, не поспеет тот к сроку. На рассвете еду, срока-то осталось — ночь переждать.

— Он найдет тебя, куда бы ни поехала ты! — огрызнулся Ежи. — И тройка-пяток дней тут не препона. Он найдет тебя! Даже в Московии! Одумайся, Кася! Ведь голову в петлю сунет!

— Нет нужды ему за мной ехать, — отрезала Ксения, решив уйти от разговора этого тягостного для него, укрыться в спаленке. Ведь ее решимость стала таять, как снег по весне, стоило только Ежи слова сказать те самые, что она так желала слышать. — Напиши ему в грамоте своей, что нет ему нужды мать сыну возвращать. По своей воле оставляю земли эти, не силком тащат.

Уже сидя на постели и глядя в угол на лики святые, освещенные тусклым светом лампадки, Ксения услышала, как выехали со двора холопы, посланные текунами разыскать пана Заслаского в Варшаве ли или в Заславе. Не успеют текуны к сроку, подумала она. Уедет она из этих земель обманными путями. А после и искать-то нужды нет…

В ту ночь Ксения не спала. Воскрешала в памяти каждый день, проведенный в этих землях, каждое слово сказанное, каждый жест. Ныло сердце, но молчало, не смея перечить разуму, который неустанно приводил доводы, отчего ей ехать нужно. Сложила аккуратно в торбу нехитрый скарб свой: рубахи из тонкого полотна, юбку и шнуровку на смену, небольшой лик Богородицы, дарованный ей когда-то Влодзимежем. Она увезла этот образ из земли отчей, настала пора тому возвращаться обратно.

Взяла с собой в торбу и рубаху маленькую, в которой когда-то Андрусь по двору бегал. В память о том, что оставляет здесь, за спиной, уезжая.

А вот большую мужскую рубаху не сложила, оставила, словно отрекалась от прошлого своего. Андруся она желала вспоминать, а вот мысли о Владиславе причиняли ныне такую боль, что воскрешать память о нем в той стороне она не желала. И платье оставила то самое, из дивного переливчатого шелка, в котором когда-то встречала Рождество в Заславском замке и которое валялось на полу спальни ордината в ту последнюю ночь. Каждый поцелуй тогда, каждое касание руки словно огнем были выжжены на сердце, и Ксения подозревала, что даже если она оставит все свидетельства ее любви здесь, она никогда не забудет. Не сможет.