Марина Струк - Обрученные судьбой

Она неосознанно коснулась кончиками пальцев шрама на левом виске. В ту ночь она едва не отдала Богу душу, испытав на себе всю силу гнева своего мужа. С тех пор она знала, на что тот способен. Потому-то и верила без сомнений во все слухи и говоры, что доходили до нее изредка о зверствах Северского. Она и ранее не сомневалась шибко, но убедиться в том самой…

— Это он? — глухо спросил Владислав, вырывая Ксению из плена мучительных для нее воспоминаний. Он хотел коснуться шрама так же, как и она недавно, кончиками пальцев, но она повернула голову, не дала дотронуться до себя.

— Христом Богом заклинаю тебя, лях, отослать за выкупом к родичам моим, не к Северскому, — едва слышно прошептала Ксения, с трудом разлепив пересохшие губы. — Не будет мне житья, коли к мужу обратно отправишь. Богом прошу тебя!

Она заглянула в его глаза, стремясь всем своим взглядом выразить свою мольбу, свое отчаянье, свой страх, но темные глаза Владислава были по-прежнему холодны. Он отступил от нее, выпуская из рук золотое распятие, ударившее слегка Ксению по груди.

— Для меня на небе нет Бога, если он допускает подобное, — отрезал Владислав. — Не проси, панна, неможливое! Не проси того, что дать не смогу! Не нужны мне деньги, панна. Ты, верно, подметила, не беден я. Не так богат, как отец мой, но средства есть, и земля есть. Так что не выкуп — моя цель, панна! Поедешь со мной в Тушино, будешь жить в шатре моем, а потом с нарочным в вотчину мужа поедешь. Я так решил!

Владислав отвернулся от нее, принялся расстегивать жупан, со злостью, резко дергая полу. Ксения даже шевельнуться боялась, оглушенная его словами. Как можно быть таким жестоким? Таким бесчеловечным? Сказать такое, а после еще и…

Владислав скинул жупан на траву и повернулся к ней, застывшей на месте, растерянной. Потом выправил рубаху из штанов и, глядя ей прямо в глаза, будто завораживая, потянул ее подол вверх, стягивая ее с себя, обнажая широкую грудь и крепкие плечи. Ксения видела таким обнаженным только своего супруга и то пару раз, но никогда не испытывала при этом того, что происходило с ней ныне: вдруг пересохло во рту, бешено забилось сердце, а где-то глубоко в груди так потяжелело, что она с трудом дышала. Вдруг захотелось коснуться его плеча, провести ладонью по его коже, на которой сейчас играло закатное солнце, едва пробивающееся сквозь широкие ветви деревьев у пруда.

Владислав отбросил рубаху в сторону, и Ксения будто очнулась от своего морока при этом резком движении. Она взглянула в его глаза, что по-прежнему внимательно наблюдали за ней, подмечая каждую эмоцию, мелькнувшую на лице, и поняла, что он знает, какие мысли ходят ныне в ее голове. От этого осознания стало еще горше. Никуда не делась за эти годы его власть на ней, что когда-то привела ее к той хладной. И, похоже, никуда ей не деться…

Владислав сбросил сапоги, а потом принялся за штаны, и Ксения вдруг вспыхнула, пораженная тем, что происходит у нее на глазах — разве достойно мужчины так оголяться перед женщиной? Для чего это все? Чтобы ее смутить и в который раз показать ее позор?

— Зачем ты оголяешься? — вырвалось у Ксении. Голос при этом дрожал то ли от страха, то ли от тех чувств, что разгорались в ее душе, заставили ее кровь быстрее струиться по венам, закружили голову.

— Как зачем? — притворно удивился Владислав. — Я, знаешь ли, грязен и весь в поту с дороги. Не более мочи ходить таким. А эта вода ныне как дар небес. Грех не воспользоваться им! Да и тебе тоже, думаю, хотелось бы после такой жары поплавать. Пойдешь со мной?

Ксения отшатнулась, с трудом скрывая панику, что охватила ее при этих словах. Этот лях совсем стыд потерял! Мало того, что оголяется при ней, так и предлагает ей подобное непотребство!

Она быстро-быстро замотала головой, отказываясь от его протянутой в ее сторону руки, стала медленно отступать назад, опасаясь, что Владислав снова принудит ее своей воле, своим бесстыдным желаниям.

— Нет? — приподнял шляхтич, будто удивляясь, правую бровь. — Ну, на нет и суда нет.

Он снова потянулся к завязкам своих штанов, и Ксения тут же потупила взор, боясь поднимать глаза, чтобы ненароком не увидеть чего срамного. Раздался тихий шорох брошенной на траву одежды, и это было последней каплей для нее. Она резко развернулась и под его громкий смех бросилась через кусты прочь от пруда, продираясь сквозь их заросли, не разбирая дороги, к лагерю.

— Понимаю, панна у нас привыкла к удобствам, верно, панна? — крикнул Владислав ей вслед, а после резко развернулся к пруду и, как был — полностью обнаженным, нырнул с разбега в прохладную воду, а потом поплыл широкими гребками, поднимая множество брызг. Услышав этот плеск, Ксения вдруг остановилась, как вкопанная, борясь с желанием, вдруг вспыхнувшим в ней, оглянуться назад и посмотреть на него сквозь надежно скрывающую ее зелень ветвей.

Медленно краснея, как маков цвет, Ксения после минутных колебаний все же повернула голову и взглянула на плывущего мужчину, сдерживая тяжелое дыхание. В этот момент Владислав уже достиг противоположного берега пруда и сейчас стоял по пояс в воде, обливаясь. И хотя он стоял в отдалении от нее, Ксения все же хорошо видела его, поражаясь различию между ним и Северским. Фигура ее мужа походила скорее на крепкий и широкий дубовый ствол, у ляха же плечи были намного шире стана, не было небольшого животика, что висел над поясом у ее супруга.

Пусть бы и в другом они были различны, вдруг подумалось Ксении. Она не желала вопреки уговорам своего разума видеть во Владиславе жестокости и властности своего супруга, его бессердечности, которые по рассказам ее служанок в усадьбе были типично мужскими чертами. Она отчаянно не хотела верить в это — выслушал же ее Михаил, поверил ее словам, заступиться обещался. Знать, не все мужчины так жестоки и бездушны!

— Быстро ты, боярыня! — отметила Марфа, когда Ксения подошла к ней, суетящейся у котла на костре, избегая внимательных взглядов польских воинов, что так и сверлили ее глазами. — Я-то думала, дольше тебя задержит.

— Марфа! — воскликнула протестующе Ксения, с трудом сдерживая в себе желание не ударить ту легонько в плечо — пусть знает, с кем и о чем свои речи ведет! — Не было ничего. Мыться он пришел, а не… Ах, где моя кика? Зачем ты ее унесла с собой?

— Я подумала, она будет там совсем не ко двору, — пожала плечами Марфа. — В возке она. Пойдем, подсоблю прибраться. Тут без меня покамест может варево постоять.

Как будто в панцирь, Ксения облачалась в свой наряд, положенный по статусу — тяжелую кику да ожерелье широкое, скрывала плечи и голову под шелком сороки. Да, по сути, все это ее богатое убранство и было для нее своего рода защитой от этих косых взглядов, от насмешек и перешептываний, которыми обменивались ляхи. Тяжесть кики, что давила на голову, вес длинных жемчужных серег и ожерелья напоминали Ксении, что она боярская дочь и жена, а таковой негоже внимание обращать на досужие говоры и смешки.