Марина Струк - Обрученные судьбой

— Нет, Збыня, — еле раздвинула губы Ксения для ответа. — Не больна я. Пришли ко мне Марыську с полотном чистым да с водой теплой.

А потом затворила дверь спаленки, скрываясь от взгляда холопки, прислонилась к ней лбом, кривя губы при каждом легком спазме, что прихватывал ее тело. Она хорошо знала эти спазмы, а потому даже не стала проверять, права ли она в своих подозрениях.

Та ночь не принесет ей своего дара — пухленького младенца, так похожего чертами на мать и отца. Этого дитя не будет. Ксения снова была погана. Господь внял ее страстным мольбам, которые она творила о здравии Ежи, забыв о той, самой желанной для нее.

Быть может, оттого она не могла так счастливо и широко улыбаться, когда вернулся на двор Ежи, едва вставший на ноги после хвори и поехавший к Эльжбете. Или оттого, что она чересчур волновалась за его здоровье, ведь он толком еще не оправился, когда с ее губ вдруг сорвался намек на тягость пани Лолькевич, после чего он тотчас уехал со двора.

— Отчего пани Эльжбета не навестила ни единого разочка хворого соседа? — ворчал уже третий день Ежи, по-прежнему находившийся в постели — Збыня не позволяла тому лишнего шага сделать, опасаясь возвращения болезни. — Отчего забыла о нем? Не по-соседски то! Совсем уж! — а потом больно сжимал руку Ксении. — Не лжешь ли ты мне, Каська? Здрава ли та? Вот мне пан Кшетусь сказал, что в костеле ее давно не видали на мессе.

Ксения морщилась, выдирала руку с красными пятнами на запястье от хватки Ежи, и после его извинений отвечала, что пани здрава, что навестит пана после. А в один день не сумела все же сдержаться да выкрикнула, ударяя по руке, сжавшей ее запястье в который раз:

— Тяжело ей, оттого и не едет!

— Ты что это говоришь? — не понял Ежи, а Ксения только взгляд на него бросила насмешливый:

— Что знаю, то и говорю. Не наездится пани, когда тяжело ей. Что тут не ясного?

А потом заверещала в голос, когда Ежи с силой сбросил ее с постели своей, поднимаясь на ноги, спеша облачиться в жупан да сапоги натянуть. На помощь прибежала Збыня, пыталась уговорить пана лечь в постель, потому как «хворь от порога не отошла», но Ежи был непреклонен — стряхнул с себя удерживающие его руки женщин, нахлобучил шапку на бритую голову, а на плечи кунтуш, подбитый мехом и вышел вон из дома, прежде ткнув в сторону Ксении кнутовищем: «Ну, заноза! Ну, держись у меня!».

Приехал Ежи только в сумерках, долго сидел на лавке у двери в сени, не снимая ни шапки, ни кунтуша, заметенного снегом. Улыбался глупо, глядя на замерших в гриднице женщин. А потом вдруг бросил в сторону кнут, на который косилась в опаской Ксения все это время, метнулся к ней, сгреб в охапку и стал крутить по гриднице, хохоча с голос, словно безумный. Вскоре к нему присоединилась и Збыня, и Марыся, и хлопы, заглянувшие на шум из сеней, пуская в гридницу зимний холод. Только Ксения улыбалась одними губами, ощущая странную пустоту в душе, коря себя, что не может разделить его счастье ныне.

— Забьем порося на свадебку, а, Збыня? — обратился к холопке Ежи, когда поставил Ксению на пол, и та тут же поддержала беседу о приготовлениях к пиру после венчания после следующей воскресной мессы. Надлежало еще переговорить с ксендзом, чтобы он повенчал пару без предварительного оглашения, но Ежи уже не сомневался, что тот пойдет им навстречу, принимая положение невесты.

Невеста… Эльжбета опасалась, что будет выглядеть глупо и смешно в этот день, делясь своими сомнениями с Ксенией незадолго до дня венчания, но когда она выходила из костела — такая сияющая от счастья, улыбающаяся, в небогатом просторном платье, несколько скрывающем ее большой живот, и обычном рантухе под расшитым бисером чепцом, ею открыто залюбовались. Она казалась в этот день такой юной, несмотря на морщинки возле глаз. Да и Ежи тоже не отставал от нее — по-молодецки расправил плечи, даже поднял жену, чтобы перенести через порог, как и положено по обычаю, крепко и долго поцеловал в губы уже в гриднице.

И Ксения плакала в тот день помимо воли, как и Збыня, утирающая слезы подолом расшитого нитями фартука, который одевала только по праздникам. Бросала в молодоженов зерна хмеля и пшена и плакала. Сидела за столом в гриднице дома Ежи, где собрались после венчания на обед гости и вытирала слезу украдкой. Танцевала с молодым паном-соседом быстрый краковяк, и снова глаза ее блестели от слез. И после, стоя на крыльце, глядя в тусклые звезды, подмигивающие ей с высоты, выйдя сюда от шумного пира и громкого хохота, что стояли в гриднице, уже открыто, никого не таясь позволила себе расплакаться, сама не понимая, отчего ныне беззвучно рыдает.

Нет, она была рада за Ежи и Эльжбету, помолодевших как минимум на десяток лет за эти дни, и так и светящихся счастьем, к лучам которого хотелось протянуть руки, чтобы согреться его теплом. И была рада за тот дивный дар, которого подарила судьба Ежи на склоне лет. Но почему-то ее сегодня не покидала весь день какая-то хандра, какое странное чувство непричастности ко всему происходящему. Словно она вернулась на несколько лет и зим назад и снова гуляет на той свадьбе в фольварке Крышеницких, когда вокруг все было такое чужое и незнакомое.

Ей на плечи неожиданно опустился кожух из овчины, и она резко обернулась. Позади стоял Лешко, как всегда хмурый и угрюмый. Больше не видели улыбки, редкой гостьи на его лице и до того, и Ксения не могла не чувствовать свою вину за то.

— Паны пляшут ныне, — он кивнул в сторону двери в дом, откуда доносился топот ног, порой даже перекрывающий звуки музыки. — Видела бы пани Кася пана Юрася! Добрые вести меняют мужчину, а уж вести о будущем сыне тем паче.

Он вдруг заметил слезы на лице Ксении в свете луны, протянул руку и легким движением снял с щеки маленькую каплю, борясь с желанием привлечь ее к себе, как тогда, на Рождество, приникнуть к этим полураскрытым губам.

— Я уезжаю, Касенька, — вдруг тихо сказал Лешко. — Совсем уезжаю.

— Что? — удивилась Ксения такой вести. Она настолько привыкла, что Лешко всегда был подле нее в этих землях, всегда рядом, что ныне едва не упала с крыльца, услышав его слова.

— Уезжаю, — повторил Лешко. — Вот сдам все книги и скарб пану Юрасю и уеду. До Пепельной среды {2} хочу управиться с тем. В земли свои возвращаюсь, что у границы. Там вроде и поутихло все. И пана Юрася сын вот-вот на свет появится, мне уж в наследниках не ходить. Да даже ежели не так… пора мне пришла сделать то. Доле бегать от памяти своей да раны свои тешить. Надобно заново делать то, что разрушено было. Да и у корней своих душу израненную легче исцелить, с тем даже не поспорить.

Он снова поднял руку и поймал очередную капельку, ползущую по щеке Ксении, а после ласково скользнул по скуле и ниже — по линии шеи.