Марина Струк - Обрученные судьбой

— Секач, — прошептал ей в ухо Владислав, глядя за дерево на крупного вепря с загнутыми клыками, что уже показался из-за кустарников. — И здоров… Замри, моя драга… замри, он мимо пройдет.

И Владислав не ошибся. Вепрь продрался через заросли ветвей, стряхивая себе на холку с их переплетения снег, замер на миг, прислушиваясь к отдаленным звукам, шедшим со стороны полей, а потом вдруг повернул с первоначального пути мимо них и спустя время скрылся в глубине леса. Плечи Владислава опустились вниз, губы дрогнули слегка у уха Ксении, чуть касаясь его. А потом он отстранился, провел пальцем по ее распухшим губам.

— Едем обратно? А то как бы ненароком еще кого не встретить нынче в лесу! Не хватало еще!

На обратном пути молчали, даже головы друг к другу не поворачивали, словно глаза в глаза боялись заглянуть. Но когда Владислав помогал ей выходить из саней уже на дворе Замка, задержал ее ладошку в своей большой ладони долее положенного, заставил взглянуть на себя.

— Надеюсь, пани довольна катанием? — а потом уже тише и только для нее. — Пан бискуп смотрит за нами, гляди-ка, из окна. Махнем ему ладошкой? Уж не того, что в лесу было он ждет, а, пани Катаржина? Что в головах ваших за думы бродят ныне? Какой сговор на сей раз? Видел я, как вы шептались давеча в зале да улыбки дарили друг другу. Увы, мои любезные, не суждено! Следующим утром я покидаю Замок. Игры свои ведите без меня! И помни — сроку у тебя до дня Трех Королей, не долее.

— Никакого сговора, Владислав, — отбросив в сторону условности, забыв, что стоят на ступенях крыльца на виду у всех проговорила Ксения, а потом подняла ладонь и провела по его холодной от мороза скуле, лаская. — Я желала то, что было там, в лесу. Только я и никто иной. Я решаю о том. И ты. Никто иной… И между днем и следующим утром всегда бывает ночь, разве нет?

Он долго смотрел ей в глаза, а потом поймал ее ладонь и коснулся губами ее тыльной стороны, обжигая своим поцелуем, снова пуская в ее жилы жидкий огонь, охватывающий ее тело. Сердце Ксении билось так громко, что ей казалось, этот стук должны непременно слышать все, кто стоял тогда во дворе, и кто позднее сидел рядом с ней за ужином, когда она нечаянно ловила на себе пристальный взгляд Владислава поверх голов трапезничающей шляхты. И то, что она распознавала в этом взоре, невзирая на расстояние разделявшее их, заставляло ее кожу гореть огнем.

Потому Ксения и не удивилась, когда в конце ужина к ней обратился Добженский, снова вызвавшийся проводить ее в большую залу после трапезы. Он так тихо проговорил свои слова, что она даже решила сперва, что ослышалась.

— Некоторые взгляды могут обжигать. А некоторые поступки не только обжигают, но и оставляют большие ожоги, если не сжигают дотла. Не надо так глядеть на меня, пани, гневно. Я не враг, пани, и мне больно и горько, что пани столько делает для того, чтобы встать в глазах шляхты подле пани Кохановской.

Ксения замедлила шаг, пропуская вперед тех, кто шел чуть поодаль и мог услышать их разговор, а потом спросила едко:

— Что до того пану Добженскому? Что за дело ему до моего имени и о том, что за толки пойдут обо мне?

Он неспешно развернул ее к себе лицом, выждал, пока последние шляхтичи скроются в дверном проеме, оставляя их в этой проходной зале одних, а потом проговорил:

— Мне есть до того дело. Я знаю пани иной, не такой, как она говорит о себе ныне — светлой, доброй паненкой. И мне есть дело, что имя пани будут трепать языки. Ибо они недостойны даже произносить его. Но как мне защитить пани, коли она сама не думает о том? Пани не надобно…

— Я сам решу, что мне надобно, пан Добженский. Благодарю пана за заботу обо мне и имени моем, но пусть пан поверит мне, я ведаю, что делаю.

— А я бы желал, чтобы пани позволила мне то… — он вдруг коснулся одного из ее локонов, выскользнувших из-под сетки, в которую были уложены узлом косы. — Я бы желал всем сердцем, чтобы пани позволила мне заботиться о себе, чтобы позволила разделить мне с ней жизненный путь…

— Нет, я прошу пана, — Ксения подняла руку и положила пальцы на губы Добженского, вынуждая того замолчать. — Не надо, пан Тадек… не надо…

Он смолк, прикрыл глаза на миг, пытаясь скрыть эмоции, что промелькнули в их глубине в этот момент, а когда открыл их снова, уже был готов улыбнуться ей, как прежде, легко и непринужденно, взял ее под руку и продолжил путь.

— Тогда скажу пани, как есть, как ее друг. Не стоит делать того, о чем пани может пожалеть позднее, что может бросить тень на ее имя.

— О, думаю, я и так уже сумела сделать то смелостью некоторых своих поступков. Взять хотя бы стрельбы! — деланно безмятежно рассмеялась Ксения, но Добженский даже не улыбнулся в ответ.

— Пани ведает, о чем я речь веду. Я не хочу, чтобы душу пани спалило тем огнем, который пани пытается разжечь ныне. А так и будет. Пани не получит того, что ждет, только обожжется, если не сгорит… И паничу толки позднее не на пользу будут. Уж лучше так, как есть.

— Уж лучше пану сказать прямо то, вокруг чего он так долго ходит! — резко заметила Ксения, злясь на себя на страх, вспыхнувший в душе. Что такого знает Добженский, что неведомо ей? Какие еще препоны встанут у нее на пути? — Ну же!

— То, что задумала пани, не приведет пана Заславского к алтарю, — быстро проговорил Добженский, словно боясь передумать и промолчать о том. — Не приведет.

— Пан Добженский не может ведать, что творится в душе и голове пана Заславского, — ответила Ксения, вырывая свою руку из его пальцев.

— Если только он сам не делает из того тайны! — парировал ей Тадеуш, и она замерла, напряженно вглядываясь в его лицо. Она заметила, что он уже раскаивается в том, что завел этот разговор, и что скоро закроется от нее, сохранит в тайне то, что ненароком едва не открыл. Оттого и поспешила заставить его продолжить.

— И что же известно пану Тадеушу, что неведомо мне? Что известно пану? — но Добженский упрямо молчал, только взгляд отвел в сторону, явно недовольный тем положением, куда завел его язык. — Пану известно про псов, что брешут на луну порой от тоски и безделья? Думаю, пан поймет к чему я то сказала…

Она развернулась, чтобы уйти и уже сделала около десятка шагов, как ей прилетели в спину тихие слова:

— Когда пан бискуп настаивал на женитьбе пана Заславского на пани, пан ординат сказал про обман единожды солгавшего и про ад, — было слышно, с каким трудом произносит Добженский эти слова, как затихает его голос к концу фразы, и Ксения едва расслышала его. — «Скорее ад замерзнет, чем я снова пущу ее в свою жизнь», таковы были слова пана. Так что прошу пани…

Но Ксения уже не слышала его, удаляясь прочь быстрыми шагами, унося от его взгляда свою боль и свои слезы, навернувшиеся на глаза при этих словах. Ушла на крепостную стену, где так любила когда-то прятать от всех свои обиды и горечь, разделяя их только с ветром, что трепал подол ее платья и пытался выбить еще локоны из сетки на затылке, да с звездами, сочувствующе моргающими с вышины. Ей казалось, что до того, чтобы склонить судьбу в свою сторону, ей остался только один маленький шажок, а оказалось, что шагать-то и некуда…