Эльза Вернер - В добрый час

Евгения ехала рысью по лесу, не встречая ни души; местность здесь была безлюдная. И это уединение, свежесть и красота утра не замедлили животворно подействовать на молодую женщину, которая давно уже не выходила за пределы парка. Работы в шахтах были приостановлены; во всей колонии царила мертвая тишина, зато в кабинете молодого хозяина кипела работа: беспрестанно приходили и уходили служащие; проводились какие-то совещания, проверялись книги и бумаги; Шеффер, поддерживая связь резиденции с заводами, привозил последние новости, в разные стороны рассылались письма и депеши. Но эта усиленная деятельность была такой тревожной, что, казалось, в воздухе носилось предвестие какого-то несчастья, которое старались предупредить или по крайней мере приготовиться к нему. Во всяком случае Евгения знала, что произошел какой-то конфликт. Артур сам сообщил ей об этом, прибавив, что делу не стоит придавать большого значения и скоро все уладится. Он только просил ее на всякий случай во время прогулок избегать по возможности деревень, где жили рудокопы, поскольку они последнее время были в несколько возбужденном настроении. Служащим намекнули, чтобы они не тревожили госпожу Берков, и потому, когда Евгения пыталась узнать от них подробности, она получала уклончивые ответы или уверения в том, что причин для беспокойства нет и что каждый день можно ожидать примирения. Однако Евгения ясно сознавала, что от нее скрывают что-то важное, и видела перемену, которая произошла в муже после смерти его отца, хотя по отношении к ней он нисколько не изменился.

Гордая, с чувством собственного достоинства молодая женщина восприняла умолчание как оскорбление. Конечно, она не имела права требовать от мужа откровенности, не имела права заботиться о нем и, возможно, ограждать от опасностей, угрожавших ему, — она не могла требовать этого, как любая другая жена. Когда развод — дело решенное и когда вынуждены терпеть друг друга еще несколько месяцев для приличия, чтобы не дать повод к пересудам в свете, тогда интересы одного становятся чужими для другого. Она понимала это, да и Артур, который с каждым днем все энергичнее занимался делами, давал ей это почувствовать, все более и более отдаляясь от нее. Она должна была благодарить его за то, что он старался облегчить ей предстоящий трудный шаг, обращаясь с ней, как с совершенно посторонней женщиной.

Евгения не скрывала от себя, что смерть старика Беркова устраняла главное препятствие к разводу: он едва ли согласился бы разорвать союз, который так льстил его честолюбию и который так дорого стоил ему.

Его сын думал иначе. Он относился к этому так же равнодушно, как и к жене, которую позволил навязать себе из-за своей уступчивости. Он первый предложил ей разойтись, прежде чем она сделала такую попытку, и решение, которое почти всегда сопровождается слезами и ссорами, которое часто пробуждает все дремлющие в глубине человеческого сердца страсти, здесь было принято по обоюдному согласию, так спокойно и бесстрастно, с таким холодным безразличием, что оставалось только удивляться этому.

Афра вдруг взвилась на дыбы. Она не привыкла к ударам хлыста, да еще к таким сильным, какой получила сейчас; вообще ей сегодня доставалось от своей нетерпеливой хозяйки, и не будь Евгения такой превосходной наездницей, ей пришлось бы нелегко с этим горячим, легко приходящим в возбуждение животным. Небольшим усилием она сдержала коня, но темные тонкие брови молодой женщины остались сдвинутыми, и губы были крепко сжаты, словно от сильного гнева, — то ли оттого, что Афра оказывала сопротивление, то ли по какой-то другой причине, сказать было трудно.

Тем временем она достигла хутора, расположенного в долине, в получасе езды от их виллы, и стала взбираться на гору, но не по той крутой тропинке, по которой она тогда спускалась с Артуром и которая, конечно, была недоступна для всадников. Недалеко от нее шла проезжая дорога, гораздо более пологая. Несмотря на это, лошадь, не привыкшая взбираться на горы, неохотно подчинялась ее понуканиям, и Евгения, взобравшись наверх, должна была остановиться, чтобы дать ей отдохнуть.

Туман, некогда покрывавший горы, давно исчез, и солнце заливало их ярким светом, как будто здесь никогда не бушевала буря и окрестности не тонули в сплошном тумане. Долины еще лежали в тени, и тем яснее обозначились, тесня друг друга, освещенные солнцем бесчисленные вершины лесистых гор, а лес сливался в одно сплошное зеленое море, тянувшееся до самого горизонта. Темные ели принарядились свежей зеленью, а у подножия на скалистом грунте между корнями и горными расщелинами, куда только ни глянет глаз, все цвело и благоухало, шумели ручьи, низвергаясь в долины, журчали источники, и над ними расстилалось голубое безоблачное небо. Все кругом сверкало и блестело, все дышало привольем и простором, казалось, что эта вновь пробуждающаяся к жизни природа должна исцелять любые раны, вселяя в людей ощущение свободы и счастья.

А между тем взгляд молодой женщины был так серьезен, черты лица так болезненно напряжены, как будто во всей окружающей ее красоте таилось скрытое страдание. Должна же она вздохнуть с облегчением при мысли о близкой, прежде чем наступит следующая весна, свободе! Почему же она не могла радоваться? Почему при воспоминании об этом чувствовала какую-то странную боль в сердце? Неужели эта боль была продолжением той муки, которую она испытала в тот час, когда прозвучало первое слово о разлуке и она согласилась на нее? Ведь она так страстно желала разрыва и возвращения к своим; ведь она так страдала от этих оков и после того дождливого туманного дня не могла уже их выносить. До тех пор она мужественно и безропотно весла свое бремя, считая, что поступает так во благо семьи, ненавидя тех, кто принудил ее пожертвовать собой, но с тех пор что-то в ней изменилось. С того часа она почувствовала тайный душевный разлад, в ней происходила борьба с чем-то грозным и неизвестным, что возникло в самой глубине ее сердца, чему она ни за что на свете не хотела подчиниться, и все-таки оно влекло ее, а сегодня утром привело на это место, — она, дочь барона Виндега, забыв этикет, явилась сюда одна, без слуги, всегда сопровождавшего ее. Она не хотела иметь свидетелей, да и хорошо, что их не было, потому что, когда она, залитая чудным весенним солнцем, одиноко остановилась на вершине, ее охватила тоска о том таинственном, полном очарования часе, когда их окружал туман, над ними проносились тучи и шумели зеленые ветви ели, а в долинах и ущельях бушевала буря, и когда те большие темные глаза впервые распахнулись навстречу ей и она почувствовала, что их обладатель способен стать совсем другим, если будет любим и полюбит сам. И вместе с этим воспоминанием в ней пробудилось нечто такое, чего Евгения Берков никогда не чувствовала и что только жена Беркова научилась понимать, — горе более ровное, но зато и более глубокое, чем то, которое она до сих пор испытала; она закрыла рукой глаза, из которых неудержимым потоком хлынули слезы.