Марина Маслова - Жизель до и после смерти

Андрей же выкарабкался из болезни на удивление скоро и к концу второй недели уже сидел на диване очень слабый, но воодушевленный, мечтая о встрече с Лидочкой.

— Анфиса, — спросил он как-то, — я ведь просил тебя сходить к Левиным? У меня что-то все путается, но кажется, что просил. Точно — просил. Ты ходила?

— Ходила, — сказала Анфиса растеряно, не зная, как сообщить ему новость.

— Ну, и что? Анфиса, не томи душу! Клещами из тебя тянуть? Дома ли они?

— Нет, — сказала Анфиса и снова шмыгнула носом.

Прихрамывая, вошла няня Петровна и села рядом, притянув его голову на колени, как в детстве. Поглаживая его по волосам, она долго молчала, вздыхая, потом сказала:

— Все в руках божьих, Андрюшенька. Она, бедненькая, мечтала на том свете с тобой встретиться, а теперь смотрит на тебя с небес и радуется, что жив остался. Свидитесь еще.

— Что? — не понял Андрей, но сердце уже сжалось и заколотилось вдруг, выпрыгивая из груди, — Что с Лидочкой? Где она?

— В августе схоронили, Андрюшенька, от испанки померла.

Петровна еще говорила что-то утешительное, но на своем веку она столько пережила утрат и вечных расставаний, что воспринимала теперь все со стариковским отрешенным спокойствием. Для Андрея же, пережившего на войне и в плену трудно вообразимые лишения и видевшего смерть на каждом шагу, именно эта смерть была единственно непоправимой и мучительной. Он впал в странное состояние полусна, послушно глотая ложку-другую каши, выпивая чай или морс, что принесут и дадут в руки. Но сознание в этом не участвовало, живя в это время в воспоминаниях, проживая с ней день за днем все краткие мгновения свиданий, как уже не раз делал за эти годы разлуки, что и давало ему силы выжить. День и ночь он жил среди галлюцинаций, разговаривая, слушая, ощущая, вспоминая такие подробности, которые раньше не замечал. Но, оказывается, они врезались в память, и теперь запах ее кожи, когда он целовал ее после спектакля, горячий запах усталого тела и крема, которым она снимала грим, преследовал его, сменяясь запахом страсти и меда, который запомнился ему в Киеве. Потом он вспоминал ее кожу, особенно нежную с внутренней стороны рук и под грудью — такую шелковистую и чуть влажную, как прохладный лепесток цветка. Он думал о ее золотисто-бархатных глазах и сразу вспоминал, как расширялись зрачки, делая их бездонно черными, перед тем, как закрыться в истоме наслаждения. Так, сжавшись в комок под одеялом и старой Аниной шубой, вспоминал он каждый миг и каждую ее черточку. И если бы сила мысли в состоянии была материализовать свою мечту, Лидия сидела бы сейчас рядом с ним, нежно поглаживая пальчиком его верхнюю губу, с которой сбриты были усы, и смешком скрывая участившееся от желания неровное дыхание, а он обнимал бы ее одной рукой, другую потихоньку продвигая под юбкой вверх от коленки…

— Я схожу с ума! — прошептал он и громко сказал, — Я хочу умереть! Господи, дай мне такую милость!

Анфиса стояла за дверью, слушала отчаянные и страшные мужские рыдания и качала головой.

Андрей поправлялся. Они с Петровной решили взять его с собой в Вологду до окончательного выздоровления, оставлять одного они боялись. Письмо, отправленное вслед Екатерине Федоровне и Ане на Кавказ, осталось без ответа. Ехать на поезде не хотели, и Анфиса ходила на Сенную площадь, надеясь найти попутчиков среди мужиков, по привычке привозивших обозом на продажу по первому раннему снегу мясо и масло. Наконец такие были найдены, и в конце недели выехали. Андрей безучастно дал себя одеть и закутать в тулуп и два пуховых платка, усталое сердце лишь чуть сжалось, когда он вспомнил, как в Киеве Лидия кутала его в свою шаль. Мужики, узнав, что Андрей вернулся после почти двухлетнего плена домой и только отошел от болезни, отнеслись к нему очень сочувственно. Всю дорогу он молчал, Анфиса следила, чтобы он поел, когда все садились обедать в придорожных трактирах или у добрых людей. Лошади бежали резво, без задержек приехали в Вологду и уже устраивались в доме Анфисы.

Никакие перемены и новые впечатления не могли отвлечь Андрея от мыслей о Лидии и ее смерти. Он представлял, как она, пережив известие о его гибели, умирала в одиночестве с единой мыслью, что скоро встретится с ним, но и этого утешения она не получила. Он полюбил выходить в сумерках во двор и смотреть на заснеженные кусты в голубоватом лунном свете. В нем начинала звучать музыка, и казалось уже, что из-за сугробов скользят бесплотные тени в легких белых юбочках, и начинают свой призрачный танец, и она среди них и тянется к нему. Андрей сжимал зубы до привкуса крови во рту и спешил обратно в избу. Он понимал, что еще немного, и он сойдет с ума. Нужно было найти себе занятие, отвлекающее от постоянного страдания.

Через несколько дней Андрей отправился в реальное училище и предложил свои услуги в качестве учителя математики и черчения. Там проработал он три года. Постепенно он научился не вспоминать в течение дня о своей утрате. Лишь поздно вечером, подготовившись к следующему рабочему дню и проверив контрольные работы, Андрей садился к столу у керосиновой лампы и писал Лидии письма. Он верил, что все так и есть, как описал ей в своем давнишнем письме об истории Жизели: что ее бессмертная и любящая душа стала его ангелом-хранителем и незримо присутствует рядом. Он отдавал себе отчет в том, что если услышат, как он разговаривает в совершенно пустой комнате, его сочтут сумасшедшим, и поэтому молча писал ей длинные письма о своей жизни и о любви. Время от времени Андрей посылал весточку в Петроград Екатерине Федоровне и Анне, в надежде, что они все-таки вернутся с Кавказа, но надежда постепенно оставляла его. Он остался совершенно один. Ни Петровна, ни Анфиса, ни ее муж не могли понять, что он живет все это время неестественной жизнью, не вникая в изменения, потрясающие основы бытия в огромной стране. Да и сама страна пока еще не все понимала в происходящем и не предвидела последствий того, во что так необдуманно дала себя втянуть.

4. Одиночество

Все ждали окончания войны. Монте-Карло к восемнадцатому году начал терять свой апломб и блеск легкой жизни. Разоренная Европа забросила свои старые игрушки, оплакивая гибель прежнего беззаботного бытия. И все-таки балетные спектакли труппы Монте-Карло собирали, как и раньше, свою публику. По-прежнему аплодировали экзотическому зрелищу, в котором костюмы, декорации и искусные танцовщики создавали пестрый и волшебный мир, напоминающий о том, что уже утеряно, и что ждет впереди по скорому окончанию войны. Русские балерины теперь, после гибели государства, вызывающего раньше почтительное удивление своим бесконечным изобилием и богатством, в том числе и талантами, принимались особенно тепло и радушно. Солистки императорской сцены после загадочной гибели императора и всей его семьи, о чем ходила масса слухов, воспринимались как чудом уцелевшие осколки былого величия. Лидия Левина вызывала особый интерес непревзойденным мастерством танца и загадочностью замкнутой жизни. Только однажды ее видели несколько дней в обществе молодого англичанина не веселящейся, нет, — такой ее не видели никогда, — а просто оживленной.