Эльза Вернер - Гонцы весны

— Значит, из-за этого ты оставался там лишнюю ночь?! Почему же ты не вызвал Меня нарочным?

— Как секунданта? Это было лишнее, эту услугу мне оказал наш хозяин, а в качестве огорченного родственника ты все равно явился бы слишком поздно.

— Эдмунд, не говори так легкомысленно о серьезных вещах! — с недовольством промолвил Освальд. — Во время любой дуэли на карту приходится ставить жизнь.

— Боже мой! По-твоему, мне надо было бы сначала составить завещание, торжественно вызвать тебя для прощания и оставить трогательное «прости» Гедвиге. К таким вещам следует относиться как можно проще и полагаться на свое счастье.

— Как видно, слова противника были для тебя далеко не так безразличны. Чем он, собственно, так оскорбил тебя?

— Речь зашла о старом процессе из-за Дорнау. Меня дразнили тем, что я проникся практической идеей закончить процесс свадьбой. Я беспечно ответил на эту шутку. Тут Занден произнес такую фразу: «Так как Дорнау переходит к Эттерсбергу, то все предыдущие старания в этом отношении были совершенно напрасны».

— Ты ведь знаешь, что твоя невеста отказала барону, — пожимая плечами, сказал Освальд, — Естественно, что при каждом удобном и неудобном случае он готов уколоть тебя.

— Да, но его фраза была направлена против моей матери, — проворчал Эдмунд. — Ведь ни для кого не тайна, что она решительно восстала против брака своей двоюродной сестры с Рюстовым и всегда была на стороне разгневанного отца. Она очень высокого мнения о своем происхождении и своих сословных правах и считала своей обязанностью со всей энергией вступаться за них. Именно поэтому я так высоко ценю жертву, которую она приносит мне. Но свои слова барон Занден произнес так, будто завещание было внушено дяде Францу из корыстных целей, чтобы Дорнау досталось мне. Неужели я должен терпеть это?

— Ты заходишь слишком далеко. Не думаю, чтобы Занден думал именно так.

— Все равно, я понял это именно так. Почему же он не отрицал, когда я потребовал у него объяснения? Может быть, я и погорячился, но в этом отношении я очень щепетилен. Ты часто упрекаешь меня в легкомыслии, но есть границы, за которые оно не переходит, и тогда я смотрю на вещи серьезнее, чем ты.

— Я знаю это, — медленно сказал Освальд. — В двух случаях ты можешь чувствовать глубоко и серьезно: когда затрагиваются твое чувство чести и твоя мать!

— И они составляют одно целое! — почти грозно воскликнул Эдмунд, — и кто оскорбит их хоть тенью подозрения, тот будет иметь дело со мной!

Он вскочил и гордо выпрямился. Обычно веселое и беспечное выражение его лица сменилось глубокой серьезностью, а глаза горели страстным волнением.

Освальд замолчал; встав около письменного стола, он приготовился отбросить бумаги и вынуть портрет, но, услышав последние слова графа, невольно остановился. Почему в этот момент должен был состояться именно такой разговор?

— Я никогда не подозревал, что это завещание могло дать повод к такому толкованию, — снова начал Эдмунд, — В противном случае уже тогда, когда умер дядя, я отказался бы от наследства и никогда не допустил бы процесса. Если бы Гедвига осталась мне чужой и судьба присудила мне Дорнау, мне кажется, клеветники не побоялись бы сделать меня пособником обмана.

— Можно быть и жертвой обмана, — глухо проговорил Освальд.

— Жертвой? — повторил граф, быстро оборачиваясь к брату. — Что ты хочешь этим сказать?

Рука Освальда лежала на бумагах, скрывавших роковой медальон, но он холодно ответил:

— Ничего! Я не думал сейчас о Дорнау. Нам ведь известно лучше чем кому бы то ни было, что дядя Франц действовал по своей воле. Но завещание составлено в твою пользу, в ущерб дочери; в таких случаях есть место клевете, и она толкует о постороннем влиянии. В данной ситуации, что вполне естественно, могли подумать, что мать требовала всего в интересах сына.

— Тогда это было бы мошенничеством, — снова вспыхнул Эдмунд. — Я не понимаю тебя, Освальд. Как ты можешь с таким равнодушием говорить о таком позоре? Или как т ы это назовешь, когда законного наследника отстраняют, а его место занимает другой, ему достается все имущество? Я называю это обманом, поступком бесчестным, и одна мысль о том, что нечто подобное можно связать с именем Эттерсбергов, заставляет закипать во мне кровь.

Рука Освальда медленно скользнула по столу, и он отошел в угол комнаты, куда не падал свет лампы.

— Подобное подозрение к тебе было бы жестокой несправедливостью, — сказал он с ударением. — Но свет всегда судит зло; правда, ему часто приходится делать неприятные открытия. Как раз в нашем кругу подчас разыгрываются темные семейные драмы, долгие годы скрывающиеся от всех. Но вдруг по воле случая они становятся известны, и кто-нибудь, занимающий блестящее положение, таит в себе сознание вины, которая, если бы открылась, уничтожила бы его.

— Ну, я не был бы способен на это, — ответил граф, поворачивая к брату свое прекрасное открытое лицо. — Я должен смотреть на свет и на себя честными глазами, должен свободно дышать и иметь возможность презирать всякое преступление, всякий обман, иначе для меня нет больше жизни. Темные семейные драмы! Конечно, их бывает больше, чем полагают, но я не потерпел бы такой тени на моем роде и сам вывел бы все на чистую воду.

— А если бы ты вынужден был молчать ради семейной чести?

— Тогда я, вероятно, умер бы, потому что не мог бы жить с сознанием, что на мне и на моем имени клеймо позора.

Освальд провел рукой по лбу, покрытому холодным потом, между тем как его взгляд напряженно следил за каждым движением брата. Быть может, теперь вовсе не требовалось помощи с его стороны, случай снимал с него тяжелую обязанность, которая все-таки должна быть выполнена. Эдмунд подошел к письменному столу и, продолжая возбужденно говорить, перебирал бумаги, не глядя на них. Еще немного, и он мог увидеть медальон, старомодная форма которого должна будет обратить на себя его внимание, и тогда катастрофа неминуема.

— По крайней мере, теперь знают, как я отношусь к такого рода намекам, — продолжал он, — а урок, полученный Занденом, послужит на пользу и другим. Для клеветы нет ничего святого; своим жалом она поражает и то, что для другого составляет высокий и чистый идеал.

— Идеалы падают в грязь, — проронил Освальд. — Ты, конечно, этого еще не испытал.

— Я говорил о моей матери, — с глубоким чувством промолвил молодой граф.

Освальд ничего не ответил, он, к счастью, стоял в тени, поэтому собеседник не видел, как мучил его этот серьезный разговор. Крайне редко случалось, чтобы Эдмунд был серьезен, и как раз сегодня он был в таком состоянии, как раз сегодня выказывал всю глубину своих чувств. При этом правой рукой он продолжал машинально перебирать бумаги, приближаясь к роковому месту. У Освальда дрожали руки, он хотел отвлечь от стола ничего не подозревавшего брата, но ничего не придумал, и молодой человек остался на своем месте.