Вера Рочестер - Месть еврея

—   А, ты уже причесываешься? Еще только четыре часа, а свадьба в восемь,— заметила молодая графиня.

—  Да, я знаю, но мне хотелось, после того, как оде­нусь, иметь время подумать и помолиться,— отвечала Валерия.— Я желала бы, чтобы ты одна меня одевала; подруги мои приедут только в тот момент, когда надо будет вести меня в залу. Окончив же мой туалет, еще успеешь спокойно одеться сама.

Графиня кивнула в знак согласия и, сев подле туале­та, стала восхищаться подарком и любезностью жениха. Когда причесывание закончилось, она принялась одевать невесту при помощи обеих камеристок Марты и Элизы.

—  Эта материя, затканная серебром, великолепна,— сказала она по-итальянски, оправляя стан и трен платья.— Но то платье, которое тебе раньше прислали, мне нравится, пожалуй, больше всего. Какими оно от­делано кружевами.

—  Каждое отвечает своему назначению,— промолви­ла Валерия со вздохом.— Первое — легкое и воздушное, как беззаботное счастье прежних дней, а это тяжелое и роскошное, как мое новое положение.

Приколюв ей на голову кружевную вуаль и венок из померанцевых цветов, Антуанетта прижала к груди свою подругу и, целуя ее, с глазами полными слез, сказала ей:

—   Теперь я уйду, дорогая моя, помолись, чтобы бог дал тебе забвение прошлого и сделал тебя столь же счастливой, насколько ты хороша и достойна любви.

По уходу графини, Валерия прошла в молельню и стала на колени перед распятием из слоновой кости, стоявшим на аналое. На кресле лежала великолепная благоухающая гирлянда из белых роз и померанцевых цветов, которую она сплела сама утром. Несколько ми­нут она горячо молилась, затем встала и, приподняв атласную портьеру молельни, нерешительным голосом позвала камеристку. Марта была молодой красивой де­вушкой, свежей и веселой, но довольно глупой. Она служила в доме с тех пор как Валерия вышла из пан­сиона и, казалось, была ей очень предана. Впрочем, она обладала немалой долей любопытства, свойственного слугам, и сердечные дела ее госпожи были ей известны более, чем жениху графини.

—  Послушай, Марта, могу ли я довериться тебе? — спросила взволнованная Валерия.— Исполнишь ли ты поручение, которое хочу на тебя возложить, так как не могу доверить его никому другому?

—   Ах, сударыня! Можете ли вы в этом сомневать­ся? — с жаром ответила она.— Я сделаю все, что прика­жете, и буду молчать как рыба.

—  Вот в чем дело. Помнишь молодого банкира Мейера, который часто бывал у нас? Тебе известно, что он застрелился? Я была дружески расположена к это­му несчастному молодому человеку, и вот хочу, чтобы пока я буду в церкви, ты пошла бы на еврейское клад­бище и положила эту гирлянду на его могилу. Можешь ты это сделать?

Со слезами на глазах Валерия подала ей гирлянду, снятую с кресла, но к крайнему своему удивлению за­метила на лице камеристка какое-то странное замеша­тельство.

—  Ах! — заговорила Марта,— я жизнь готова отдать, чтобы доказать мою преданность вашему сиятельству, но это... ах! Если бы вы знали! Если б я смела!.. Иисус Христос и пресвятая Богородица, вразумите меня!..

—  Что с тобой, Марта? Ты больна? — спросила испу­ганно молодая девушка.

—   Нет, нет, не больна, но я не могу долее молчать.— Марта упала перед ней на колени и проговорила дро­жащим голосом.— Я должна открыть вам то, что об­легчит вашу душу и возвратит вам счастье: г-н Мейер жив!

—  Он жив? — спросила Валерия, хватаясь за пор­тьеру, чтобы не упасть.— Ты бредишь или это правда?

—  Да, графиня, это правда. Его рана была очень серьезной, но не смертельной; он совсем поправился и даже...— она не договорила.

«Он женился», хотела она сказать, но не решилась, боясь огорчить свою госпожу и возбудить в ней ревность.

—  Простите меня,— продолжала она,— но я знаю, что г-н Мейер должен был жениться на вас и любит вас больше жизни. Его камердинер Стефан — мой же­них. Он ходил за своим раненым барином в то время, когда тот был в бреду. От него-то я все узнала и хо­тела успокоить вас известием, что г-н Мейер жив.

Едва дыша, Валерия наклонилась к Марте.

—  А не говорил тебе Стефан, как он перенес все, что произошло?

Не предвидя последствий своей болтовни, Марта с жаром продолжала:

—  Ах, Стефан рассказал мне в каком отчаянии был г-н Мейер. Он никогда не утешится, потеряв вас, це­лыми днями он ходит как приговоренный к смерти, ед­ва прикасается к блюдам, которые ему подают, иногда сидит такой мрачный, что боятся, как бы он опять не наложил на себя руки. Но Стефан и другой лакей по­стоянно издали следят за ним, и вы можете быть спо­койны, ни одной минуты он не остается без надзора. Стефан очень хороший человек, бережет его, как свой глаз. Сегодня он зашел ко мне на минуту и сказал, что вчера г-н Мейер не вернулся с прогулки, а велел отвезти себя на загородную виллу, где в саду у него находится большой пруд, и Стефан поспешил туда, чтобы следить за господином Мейером, так как он опять в сильном припадке горя и, как выразился выездной лакей, похож на привидение.

—  Хорошо, Марта, ступай,— прошептала Валерия, падая от изнеможения в кресло.

Она не заметила, как вышла камеристка. Одна мысль «Самуил жив» наполняла все ее существо. То, что было тенью, ожило вновь. И несчастный бродит, как приго­воренный к смерти и, быть может, намереваясь в этот раз вернее покончить с жизнью, которую она ему отра­вила и разбила. Вероятно, он знает, что сегодня ее свадьба и, может быть, в то время, как она в церкви будет клясться Раулю в любви и верности, он в поры­ве отчаяния... Валерия встала, сжала голову руками; лицо ее пылало, сердце так билось, что готово было разорваться, и дрожь пробегала по телу. Могла ли она допустить вторичное самоубийство и не попытаться оста­новить его, пояснив Самуилу, что вина ее не была так велика, как он полагал.

Возбуждение, ослепляющее рассудок, свойственное ее характеру, все более и более овладевало ею. В мину­ты сильных душевных волнений оно отнимало у нее способность размышлять и могло увлечь ее на самые невозможные поступки. Рауль, предстоящая через два часа свадьба, риск, которому она подвергалась, все бы­ло забыто, одна мысль, одна лишь цель существовала для нее: увидеть Самуила, оправдаться в его глазах и вырвать у него обещание не посягать более на свою жизнь. Она встала с твердой решимостью и, тревожно оглянувшись кругом, пошла в гардеробную, поспешно достала большой бурнус с капюшоном, который покры­вал ее до самых ног, закрыла лицо густой вуалью, взяла портюне и, подняв на руку свой шлейф, сбежала в сад. Никто ее не заметил. Слуги, занятые приготовлением к свадьбе, были в комнатах или в буфете. Она окликнула извозчика и дала кучеру адрес виллы.