Марина Струк - Обрученные судьбой

Ксения резко повернулась к нему, чуть ли не открыв рот от потрясения, чувствуя, как пятнами стыда заливается шея и грудь в то время, как лицо ее стало белее снега. Глаза Владислава сверкали таким огнем ярости, что она даже испугалась его на миг, сжала подлокотники кресла с силой, пытаясь унять страх и волнение.

— Это не то, что ты думаешь… и Ежи… он не понял, — сбивчиво начала она, сама не подозревая, что копает себе могилу ныне своими словами. — Это не то… всего лишь раз. Я была…

Глаза Владислава вдруг погасли, а уголки губ опустились вниз. Он положил пальцы на губы Ксении, призывая ее замолчать, не продолжать говорить о том, что слышать он вовсе не желал. И он уже клял себя за то, что вытащил это на свет Божий из тех потайных уголков, где и должны храниться подобные вести.

— Как я могу верить вам отныне, моя драга? — прошептал он с такой горечью в голосе, что Ксении захотелось плакать. — Как я могу верить вашим клятвам? Ведь Ежи на огне клялся во многом. И о том, что чиста ты передо мной также. А выходит вон оно что…

Владислав резко поднялся на ноги, вышел из комнаты, вернувшись лишь с бумагой в руках. Он протянул грамоту Ксении, растерянно принявшей ее. Бумага была написана на латинянском языке, по-прежнему незнакомом Ксении, и она взглянула на Владислава недоуменно.

— Что это?

— Adoptatio {4}, бумаги адопции. Анджей отныне мой законный сын и наследник ординации, — ответил Владислав. — Отныне я в полной власти забрать у тебя его. Но я не буду этого делать, не надо ранее времени лить слез. Я понимаю, что Анджей не только мой сын, но и твой. Ему нужна мать не менее, чем отец. И я готов делить его с тобой.

— Как некогда делили тебя твои отец и мать, — глухо проговорила Ксения, и Владислав грустно усмехнулся.

— Ты права в некотором роде. Но мои родители жили некогда вместе, оттого мне было больно видеть их разлад. Анджей же не имел этого перед глазами. Для него мать и отец живут раздельно, и пусть так и будет отныне. Ты останешься жить в вотчине Ежи, раз сама выбрала эту землю когда-то. Анджей будет навещать тебя раз в три тыдзеня и жить с тобой по несколько дней. Пасха и Рождество он должен проводить в Замке, остальные дни праздников могут быть оговорены, — Владислав свернул грамоту и убрал в кожаный чехол, перевязал тонким шнуром. — Ты сама должна понимать, почему я не могу оставить Анджея мужать возле тебя. Он — сын ордината Заславского и должен с детства быть привычен к этому статусу.

— Боишься, что его взрастит схизматичка и московитка? — едко ввернула Ксения, едва сдерживая вой, который разрывал грудь в этот момент. Вот и кончено. Все было кончено…

— Ты сама это сказала, — заметил Владислав. — Ежи будет отпущен из темницы, но жить в Замке я ему не позволяю. Пусть ищет комнату на постой в городе, коли желает, или возвращается к себе в вотчину. Видеть его я не желаю. Никогда боле.

— А я? Я тоже должна покинуть Замок с Ежи? Или ты все же позволишь мне провести пару дней с Андрусем, как обещал тому нынче? — еле дыша, проговорила Ксения.

— Ты вольна оставаться в Замке. Но — до дня Трех Королей. Более ты никогда не переступишь порога окрестных земель и уж тем паче не пересечешь ворота брамы. Надеюсь, это ясно для тебя, моя драга? — спросил он, и она вздрогнула при этом обращении, столько холода и яда было ныне в нем. Столько же, сколько нежности и тепла когда-то…

— За что ты так со мной? — прошептала она, уже не скрывая боли, разрывающей сердце. — Я ведь люблю тебя, Владек…

— Ab alteri expectes, alteri quod feceris {5}, моя драга. Я мог бы задать тот же вопрос тебе. Да только есть ли в том смысл? — он пожал плечами, поднял чашу с вином, стал жадно пить, словно у него пересохло в горле, а потом вдруг швырнул чашу через всю комнату, выпуская тем самым ярость, бушевавшую внутри. — Более всего на свете я бы желал забыть о том! Боле всего, слышишь! Но этот яд, что вы впрыснули в меня… он разъедает душу… До конца. И я не могу… не могу видеть ни тебя, ни его… потому что зол не только за ваш сговор, какими бы ни были причины, что толкнули вас на него. Кто ведает, как сложилось бы тогда? К добру или худу то, что стряслось, никто не может сказать того. Я зол, потому что потерял опору под собой. Потому что веру потерял. А без веры…

Владислав рассмеялся горько, провел ладонью после по лицу, словно стирая с него следы собственной слабости, которую он ненароком мог показать сидящей за столом женщине. А потом холодно улыбнулся ей, хладнокровный и отстраненный, сумевший взять себя в руки.

— Думаю, наша трапеза завершена. Я кликну, чтобы пани проводили.

Он вышел из комнаты, а Ксения еще долго сидела, уставившись в огонь, не обращая внимания на слугу, вставшего за спинкой ее кресла и ожидавшего, когда она поднимется на ноги. Казалось, силы оставили ее ныне. Не было даже их, чтобы обдумать то положение, в котором она очутилась. А уж тем паче идти куда-то. Да и какой ныне смысл? И куда идти? В большую залу, где ныне играют скрипели и дуды, слышатся веселые голоса пирующих и стук каблуков идущих в танце? Где пан Сапега будет убеждать Владислава примкнуть к тем, кто собирается снова идти в ее отчие земли с огнем и мечом? Или в ту темную комнатку в Башне, где будет сидеть одна и думать о том, что потеряла?

А потом подумала о Ежи, вспомнила о том, что Владислав отпускает его. Надо было найти монет на то, чтобы оплатить его постой в Заславе, да и комнатку начать искать, ведь в Святочные дни это будет нелегко. Да и возможно ли? И даже за самую захудалую комнатенку ныне будут просить втридорога, а у нее с собой не так много грошей в маленькой калите, вышитой искусными руками Збыни.

Ноги сами понесли Ксению в то место, где она невольно искала ныне утешения и ободрения, где ей могли утереть слезы с лица, где могли помочь не только словом, но и делом. Именно в покои епископа, в дверь которых она уже стучалась, едва держась на ногах от отчаянья и некой усталости, и куда ее проводил открывший слуга бискупа. Тот сидел у камина, покрыв больные ноги медвежьей полостью от случайного сквозняка, на его коленях лежала книга в толстом переплете, а у его ног на маленьких скамейках расположились мальчики: Андрусь и рыжеволосый панич в шафрановом жупане и алом поясе. Они все вместе обернулись на вошедшую Ксению, и та тут же сделала знак оставаться всем на месте, удержала сына, уже готового бежать ей навстречу.

— Неутешительные вести? — спросил бискуп, взглянув на бледное лицо Ксении, а потом потрепал ласково волосы Анджея. — Мальчик мой, ступай вместе с Янеком к себе. Пора и к покою готовиться ночному, патеры прочесть на ночь. In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti…