Герман Воук - Марджори в поисках пути

Марджори пристально смотрела на усталого сутулящегося молодого человека с одутловатым лицом, в помятом белом халате, забывая, что он почти лысый и вряд ли выше ее ростом.

— Я и представления не имела, что ты занимаешься чем-то таким важным.

Он пожал плечами и прикурил сигарету от еще горящей.

— Это просто тезис философии. Ты должен подумать о каком-то очевидно новом угле проблемы и разрабатывать его, вот и все. Если я напишу хорошую монографию, то смогу уладить вопрос назначения на другое место в штате. Это только часть игры.

Он никогда бы не признал, что делал что-либо, кроме маневрирования, ради продвижения по службе. Она привыкла к этой позе и не пыталась выводить его на чистую воду, поскольку восхищалась его скрытой страстью к своей работе.

Через некоторое время в их отношения вошли объятия и ласки. Сперва Марджори говорила себе, что это было совсем не так волнующе, как с Ноэлем. Потом она прекратила поддерживать эту иллюзию, потому что это раздражало ее и портило удовольствие. Ноэль ушел. Особое, мощное и пугающее волнение ее первой любви тоже ушло, нет сомнения — навсегда. Но Моррис Шапиро ей нравился, и она восхищалась им. Она не могла обманывать сама себя, будто речь Морриса имела хоть что-то общее с выразительностью и искристостью радужного каскада слов Ноэля, но Моррис был умен, обладал хорошим чувством юмора и был потрясающе честен.

Главным врагом медленно, робко распускающегося романа была ее мать. Миссис Моргенштерн не могла сдержать своего энтузиазма в отношении доктора Шапиро. Она не переставая превозносила Морриса и отмечала его превосходство перед ненадежными нервными типами, такими как, например, композиторы. Отец Морриса был текстильным промышленником и попечителем храма; он посещал службу каждую субботу в сюртуке и цилиндре. Мать Марджори и миссис Шапиро были старыми приятельницами. Миссис Моргенштерн призналась в один прекрасный момент, что встреча девушки с молодым доктором на сионистской лекции была совсем не случайной; это был плод заговора, в действительности замышленного двумя матерями вот уже больше года. Морриса затащили на лекцию так же, как и Марджори. Его мать указала на девушку, и раздраженный скептицизм молодого доктора сразу же уступил место горячему интересу. Миссис Моргенштерн думала, что это хорошая шутка, которую совершенно безопасно рассказать, после того как Марджори уже около месяца проработала в больнице. Она и представления не имела, какую ужасную тень это бросало на доктора в глазах Марджори. Моррис вдруг снова показался ей комическим карикатурным мужем, предсказанным Ноэлем. Она ненавидела его полноту и его усы, его редкие волосы и усидчивый хороший характер, и неудачную фамилию Шапиро. В течение недели она не могла разделаться с этим. Но потом наконец решила, что в двадцать один год ей уже пора выйти из-под влияния матери. И все-таки было как-то по-детски отвергать мужчину только потому, что ее мать всеми силами пыталась соединить их. Она снова стала приветливой с Моррисом.

В течение последующего месяца были вечера, когда она почти поверила, что пришла к счастливому концу длинного тернистого пути; были моменты, когда она, сидя за своим столом в приемном отделении, лениво записывала в блокноте «Миссис Моррис Шапиро».

8. Обед в "Уолдорфе"

Марджори показалось, что Ноэль выскочил из-под земли. На этот раз это был Ноэль, точно он. Она видела его, надвигающегося на нее в толпе, тысячу раз за последние месяцы, но он всегда таял в высоком незнакомце, когда подходил ближе. А это был Ноэль. Он стоял на углу напротив нее и поджидал зеленый свет, глядя туда-сюда на движущийся транспорт. Его руки были засунуты в карманы пальто из верблюжьей шерсти; белокурые волосы развевались на ветру. Несомненно, это его решительная нижняя челюсть, высокомерный разворот плеч. Он был коричневый от загара.

Свет сменился.

Ноэль зашагал прямо к ней. Его безучастный взгляд упал на нее, и рассеянность перешла в узнавание и волнение. Казалось, он сделал рывок. Длинная рука обняла ее за талию, и он вытащил ее на тротуар.

— Не умирай, пожалуйста, посередине Лексингтон-авеню. Ты все еще дорога мне.

— Я пыталась поймать такси. Я только что от парикмахера. У меня мокрые волосы, — по-дурацки сказала Марджори.

— Прямо сейчас ты выпьешь. Со мной.

— Ноэль, это невозможно, клянусь. У меня нет ни минуты, ни секунды свободного времени. Помоги мне поймать такси, если ты хочешь быть мне полезным.

Он огляделся и помахал рукой, и появилось такси. Он затолкнул ее и сам сел рядом.

— «Уолдорф», водитель.

— Если ты едешь в «Уолдорф», это хорошо, Ноэль. Я возьму это такси оттуда прямо домой.

— Конечно.

Ноэль откинулся поудобней. Его глаза светились, блестящие и кажущиеся еще более голубыми на загоревшем лице.

— Да, Господи, это не иллюзия. Ты самое красивое живое существо. Как ты живешь?

— Старая ложь, — сказала она, жалея, что ее слова прозвучали так потрясенно и хрипло. — Очевидно, Чародей в Маске не изменился. У меня все прекрасно, благодарю.

— Почему ты так спешишь? Неужели ты не выпьешь со мной — всего пять минут? Мне многое нужно отметить, если у тебя нет повода и…

— Я не могу, Ноэль. Я ужасно опаздываю.

— Сейчас только четверть шестого.

— Я же говорю, что опаздываю.

— Я признаю, я злой негодяй и все такое, но…

— Ноэль, у меня свидание в шесть, и я должна пойти домой и переодеться, это так просто.

— Ты выпьешь со мной завтра?

— Ну, я не знаю, думаю, да, я не могу сразу вспомнить, что я буду делать завтра — во всяком случае, о сегодняшнем вечере разговора не может быть…

— Итак, завтра.

— Что?

— Я хотел увидеть, насколько ты непреклонна. Завтра я буду в Голливуде. Или разобьюсь в Скалистых горах, если удача меня покинет.

— Ты что? В Голливуд?

— Мой самолет улетает сегодня в девять вечера. Я должен вернуться в отель, упаковать вещи и уладить кое-какие дела.

— Ты живешь в «Уолдорфе»?

Он кивнул.

— Дорогой мой Ноэль. Голливуд, «Уолдорф-Астория»… Высоко взлетел, правда?

— На пенящейся волне, малышка. Здоров, расслаблен, обременен деньгами, счастлив, как жаворонок. А как у тебя дела действительно? Сними перчатки. Я хотел бы увидеть твои прекрасные руки.

— Ты сумасшедший дурак, я ничего такого не сделаю. Мы почти в «Уолдорфе», а что ты собираешься делать в Голливуде?

— Сними свои перчатки, и я расскажу тебе.

Она содрала перчатки двумя быстрыми движениями.

— Я никогда не знала такого глупца и никогда не узнаю. Так. — Она превратила свои пальцы в когти. — Хороши?