Джудит Росснер - Эммелина

– Не могу: ведь я же работаю, чтобы высылать деньги домой.

– А если так, не надо болтаться по улицам.

Она уставилась на него с ужасом. Он рассердился! Она умудрилась его рассердить, его, единственного человека в Лоуэлле, которому было небезразлично, жива она или нет!

– Разве вы сможете помочь своей семье, если смертельно простудитесь здесь, в Лоуэлле?

Но Лоуэлл уже сбил ее с ног; ей было не удержаться, не выстоять. Стремительно повернувшись, она слепо кинулась прочь, оскользаясь, теряя на бегу куртку. Он мгновенно догнал ее, полуобморочную, не разбирающую дороги.

– Эммелина! – Он крепко схватил ее за плечо. – Эммелина! Что я наделал? Простите меня ради Бога! Я не хотел…

Она заплакала, пытаясь вырваться, но в глубине души вовсе этого не желая. А он, подняв куртку, бережно снова набросил ее ей на плечи и не убрал свою руку – поддерживал, согревал. А потом, чуть погодя, отпустил ее, и она, как могла, плотно запахнула куртку.

– Я ведь только хотел сказать, что вам лучше бы сидеть с подружками в пансионе, чем стоять со мной здесь, на холоде.

– У меня нет подруг в пансионе, – сказала она.

– Отчего так? У такой славной девушки?!

– Не знаю отчего, – ответила она. Ей все еще было нехорошо, хотя голова уже не кружилась, в глазах не мелькало. – Я почему-то не очень им нравлюсь.

– Вот уж чему не поверю. Может, они еще не успели вас хорошенько узнать? Сколько времени вы уже здесь, Эммелина?

Эммелина! Когда он произносил ее имя, оно звучало как-то по-новому, преображенное сочным и мягким голосом в прекрасное слово, имеющее множество оттенков.

– Шесть недель.

Но она могла бы поклясться, что он и сам знал это с точностью до одного дня.

– Но вы-то сами относитесь к ним по-дружески?

– Не знаю, – снова сказала она, – они ведь все старше меня. – И я бы с радостью променяла любую их дружбу на такие вот, как сейчас, минуты, – добавила она мысленно.

– Сколько вам лет, Эммелина? Пятнадцать? Шестнадцать?

– Четырнадцать. – И, чтобы ложь не зачлась, потихоньку скрестила пальцы, ведь до ее дня рождения оставалось еще целых два месяца.

Он помолчал. Потом сказал:

– Пойдемте, я отведу вас назад, в пансион.

– Я не пойду. Там одна девушка посмеялась над моим платьем. Я не пойду.

– Ну, давайте пройдемся немного, поговорим. Тогда легче будет вернуться? – спросил он, немного подумав. – Нельзя же, в конце концов, из-за какой-то противной девчонки взять и уйти из дома!

– Какой это дом?! – возразила она, но чувствовала уже, что, побыв с ним еще немножко, сможет, наверное, вернуться в пансион и снова увидеть девушек. Вспомнилось, что тот голос, который окликнул ее, когда она убегала, был, пожалуй, сочувствующим.

– Верно, настоящим этот дом не назовешь. Будь это так, вы не бродили бы по городу, как неприкаянная!

Он сказал это так странно, что поневоле закралась в голову мысль, не говорит ли он и о себе. Она взглянула на него вопросительно, и, как бы стараясь отвести возможное предположение, он, рассмеявшись, сказал, что сам вообще-то уже нагулялся и хотел возвращаться. А между тем они уходили, оставляя за спиной дом Стоуна и направляясь к Мерримак-стрит.

– Я был моложе вас, когда приехал из Корка в Манчестер, – заговорил он после некоторого молчания. – Вы знаете что-нибудь о Манчестере?

– Вы мне немножко рассказывали!

– Я пробыл там три года! Когда мне исполнилось шестнадцать, я оставил мать… братьев… в Манчестере и отплыл в Бостон. Провел там год. Бостон во многом лучше Манчестера: и город красивее, и работы больше. Но к ирландцам там тоже относятся по-свински. Как в Лоуэлле, как в любом другом месте, как всюду, кроме Ирландии. Но в Бостоне я еще этого не понимал. В конце зимы, после года тамошней жизни, я нанялся к подрядчику по имени Комисски: он набирал бригаду для работы на Канале, то есть на Потакетском канале. К этому времени он был лет двадцать как прорыт, но маленький, узкий, да и со шлюзами хуже некуда. Такой канал не годился для питания фабрик, которые намечалось здесь строить. Сам Лоуэлл был тогда деревушкой.

Она удивилась, не в силах представить Лоуэлл иным, чем сейчас.

– Мы шли сюда из Чарльстона пешком, – продолжал он, словно забыв о ней, весь отдавшись воспоминаниям. – Двадцать парней да еще Комисски. Бутт встретил нас с парой помощников около старых шлюзов. Дали необходимые инструменты, кое-что из еды. Больше не дали ничего. Им даже в голову не приходило подумать, где же мы будем спать. Вот если бы мы были свиньи, они бы построили хлев, а то – всего лишь ирландцы!

Он помолчал, взволнованный ничуть не меньше, чем она, слушавшая этот рассказ впервые.

– Вы видели Эйкр, Эммелина? Поселок, выстроенный на пустоши Пэдди? Нет, конечно, не видели. Может быть, когда-нибудь я… а впрочем, неважно. Так вот. Это было в апреле, и снег еще не сошел. Лачуги мы строили из того хлама, что удавалось самим разыскать. В первую ночь спали просто на срубленных ветках, а холод стоял такой, что один парень отморозил себе ноги – потерял половину пальцев.

При этих словах она снова почувствовала, как мерзнут у нее ноги. Привыкнув к тому, что они постоянно болят – даже утром надевать башмаки просто мука, – она умудрялась время от времени напрочь о них забывать.

– И это не было просто от недосмотра, – продолжал мистер Магвайр свой рассказ, в то время как они подходили уже к углу Мерримак-стрит. – Нет, в их планы входило, чтобы нам было плохо и мы убрались, как только работа будет закончена. Давать нам места на уже пущенных в ход фабриках им не хотелось. Предпочитали нанимать свежих молоденьких девочек из семей янки – таких вот, как вы! – Он вдруг засмеялся. – А кто же их в самом деле осудит? Разве я сам не беседую с вами охотнее, чем с кем-либо другим?

Она смущенно молчала, не понимая, включает ли он в «других» своих домашних. Вспомнив о человеке, который сидел но главе стола, подумала, что все сказанное Элайей Стоуном, пожалуй, действительно делает его одним из «других».

– Нам сюда? – спросила она, когда они повернули на Мерримак-стрит.

Он рассмеялся:

– Если пойти иначе – в любом направлении, – чуть раньше или чуть позже упрешься в воду.

– Правда?

– Конечно!

– А я и не знала!

– Мы здесь почти со всех сторон окружены водой, – сказал он с гордостью, – и это почти так же славно, как жить на берегу океана. Вот, Эммелина, смотрите! – Он наклонился и пальцем начертил на снегу излучину Мерримак и уютно поместившийся в ней город. Потом с востока пририсовал реку Конкорд, с юга – Медоубрук. – Теперь каналы. Сзади нас Потакет… здесь Гамильтон… Истерн… и Мерримак.

Он рассмеялся от удовольствия, глядя, с каким восторгом она смотрела на нарисованную на снегу карту.