Барбара Картленд - Огни Парижа

– И все должны быть дома к десяти часам, исключая только какие-то особые обстоятельства, – добавила хозяйка.

Когда миссис Мэтью вышла, Линетта сняла шляпку, села на кровать и закрыла лицо руками.

Ей было мучительно вспоминать недоуменное лицо маркиза, когда она сказала, что вынуждена оставить его. Сердце девушки ныло оттого, что она добровольно устранила маркиза из своей жизни и теперь больше никогда его не увидит.

«Я люблю его! Я люблю его!» – повторяла она про себя.

Но после того, что она увидела в комнате Бланш, она не могла оставаться с ним из боязни услышать в свой адрес слова, которыми мистер Бишоффсхайм называл Бланш во время ночного скандала.

«Я люблю его! – говорила себе Линетта. – Но наша любовь не могла бы сохраниться, уцелеть в таких обстоятельствах».

Девушка долго сидела на кровати, не шелохнувшись. Она не плакала; у нее уже не было на то сил.

Вдруг кто-то резко постучал в дверь. Линетта подняла голову.

– Вас желает видеть джентльмен внизу, мисс, – сказал по-английски женский голос, – и миссис Мэтью говорит, чтобы он не задерживался, потому что завтрак будет готов через десять минут.

Линетта догадалась, кто ожидал ее внизу, и ее первым побуждением было сказать, что она никого не принимает.

Но маркиз не успокоится и станет настаивать на встрече, так что уж лучше ей самой сказать ему, чтобы он ушел, чем передавать через прислугу.

Линетта встала и, даже не взглянув на себя в зеркало, не поправив волосы, медленно спустилась по лестнице.

Маркиз стоял посреди комнаты. Он казался особенно высоким и широкоплечим на фоне потрепанных бежевых портьер и дешевой неудобной мебели с протершейся обивкой.

Линетта закрыла за собой дверь, и глаза их встретились.

Дарльстон подошел к девушке и, взяв ее руку, поднес к губам.

– Почему ты не рассказала мне, что случилось, дорогая? – спросил он.

Линетта судорожно вздохнула и отвернулась.

– Я понимаю, как это могло тебя расстроить, – сказал он. – Я, глупец, оставил тебя в этом доме и позволил общаться с такими людьми!..

– Нет, это не твоя вина, – сказала Линетта, собравшись с духом. Каждое слово стоило ей больших усилий. – Я одна виновата. Я знала, чувствовала с самого начала, что все это… нехорошо, но эта жизнь в первый момент показалась мне такой блестящей, такой увлекательной… только теперь я поняла, что все это лишь иллюзия.

Линетта перевела дыхание и продолжила:

– Их жизнь как театр, который выглядит по вечерам роскошным, а когда гаснут огни, оказывается грязным, убогим и неприглядным. Это такая же иллюзия, как и вся парижская роскошь, которую видишь в Булонском лесу и на Бульварах. За всем этим стоят нищета, убожество и умирающие от голода дети.

Голос у нее дрогнул.

– Мы заблуждались, думая, что можем быть счастливы. Это звучало так правдоподобно, так убедительно: я буду твоей «второй женой», твоей chere ami… На самом же деле я стала бы одной из тех, кого называют… так, как мистер Бишоффсхайм назвал Бланш.

При последних словах слезы хлынули из глаз Линетты.

– Наша любовь – не иллюзия, Линетта, – покачал головой маркиз. – Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой!

Линетта сжалась.

– Ты станешь моей женой, любимая? – повторил Дарльстон.

– Нет! Я не могу! Умоляю тебя, не предлагай мне это!

– А почему нет? – возразил мужчина. – Ты не должна сердиться на меня – хотя ты имеешь полное право – за то, что я не сразу понял, что то, что мы собирались сделать, не соответствовало, в сущности, нашим желаниям. Мы принадлежим друг другу; ты моя, Линетта! Дело просто в том, что все произошло слишком быстро и я оказался настолько глуп, что не сразу понял, что ты нужна мне не как любовница, но как жена!

Линетта отняла у него свою руку.

– Это невозможно!

– Но почему? Почему ты говоришь так?

– Потому… Ты занимаешь важное положение в Англии. Ведь у нас, как и во Франции, такие люди, как ты, вступают в брак только с женщинами, равными себе во всем. Ты должен жениться на той, чье положение будет соответствовать твоему.

– Неужели ты думаешь, что мне нужен такой брак? – спросил с улыбкой маркиз. – Если бы это было так, Линетта, я был бы уже давно женат. Но я оставался холостяком просто потому, что не верил в любовь. До тех пор, пока я не встретил тебя, любовь моя, – добавил он после небольшой паузы.

Линетта отошла от него и остановилась у окна.

– Я хочу быть твоей женой, потому что я люблю тебя… я желаю этого всем сердцем… Но… это невозможно… никак невозможно!

– Почему?

– По одной причине, – ответила Линетта. – Я даже не знаю имени своего отца.

Маркиз подошел к ней.

– Как это может быть? Ты хочешь сказать, что Фалейз – девичья фамилия твоей матери?

Линетта утвердительно кивнула.

– Когда ты сказала, что твой отец – англичанин, мне показалось странным, что у него французская фамилия, – сказал маркиз, – но меня не интересуют твои родители, меня интересуешь ты!

– Ты не можешь жениться на ком-то без имени, без родных… на девушке неизвестного происхождения!

Маркиз молчал, и Линетта продолжила:

– То, что мы можем пожениться при таких обстоятельствах, – это еще одна иллюзия.

Девушка снова отвернулась к окну, и Дарльстон увидел, что она плачет.

– Должно же быть какое-то решение этой проблемы, – сказал маркиз, подумав немного. – Ты, кажется, говорила, что едешь в Париж, потому что умерла твоя гувернантка, на чьи сбережения ты жила после смерти матери.

– Да, так оно и было, – согласилась Линетта.

– Ты говорила еще, что при жизни твоя мать получала какие-то деньги от душеприказчиков твоего отца.

– Нет, деньги присылали из банка в Оксфорде, – сказала Линетта. – Клерк привозил их нам каждый квартал.

– А после того, как умерла твоя мать, откуда тебе стало известно, что денег больше не будет?

– Мы получили письмо, – сказала Линетта.

Спускаясь вниз, она захватила с собой свою сумочку, в которой лежали все ее деньги, паспорт и то письмо, которое она достала из стола mademoiselle по ее указанию.

Линетта так часто перечитывала его, что знала почти наизусть.

В письме говорилось:

«Ввиду кончины миссис Ивонны Фалейз сим уведомляем вас, что выплата ежеквартальной суммы прекращается с двадцать пятого сентября лета 1867 с Рождества Христова.

С уважением, Герман Клегг, секретарь».

Это было все.

Линетта развернула письмо и передала его маркизу.

Дарльстон стал его читать, и вдруг его лицо словно окаменело.

Линетта, испугавшись его неподвижности, робко спросила:

– Что… что случилось?

Когда маркиз заговорил, Линетта еще больше испугалась: таким тоном он разговаривал с ней впервые.