Диана Гэблдон - Чужеземец. Запах серы

Джейми долго сидел и смотрел в огонь. Наконец поднял на меня глаза, обхватив руками колени.

— Я говорил тебе раньше, что не буду спрашивать тебя о том, чего ты не хочешь мне рассказывать. Я бы и сейчас не спросил, но я должен узнать, и для твоей безопасности, и для своей. — Он нерешительно замолчал. — Клэр, если ты до сих пор не была со мной честна, стань сейчас, потому что я должен знать правду. Клэр, ты ведьма?

Я уставилась на него.

— Ведьма? Ты… ты в самом деле можешь такое спросить? — Я решила, что он шутит. Но он не шутил.

Он взял меня за плечи и стиснул их, глядя мне прямо в глаза, словно требуя, чтобы я ответила.

— Я должен спросить, Клэр! А ты должна ответить!

— А если да? — спросила я пересохшими губами. — Если бы ты думал, что я ведьма? Ты бы все равно боролся за меня?

— Да я бы пошел с тобой к столбу! — неистово воскликнул он. — И потом в ад, если бы пришлось! Но пусть Господь наш Иисус смилостивится над нашими душами: скажи мне правду!

Напряжение всего происходящего оказалось мне не по силам. Я вырвалась из его рук и помчалась через поляну. Недалеко, до деревьев, просто я не могла больше находиться на открытом пространстве. Я вцепилась в дерево, потом обхватила его руками и с силой впилась пальцами в твердую кору, прижалась к ней лицом и истерически захохотала.

Лицо Джейми, белое и потрясенное, замаячило с другой стороны дерева. Смутно сознавая, что мой хохот больше всего походит на расслабленное кудахтанье, я сделала отчаянное усилие и замолчала. Тяжело дыша, я какое-то время просто смотрела на Джейми.

— Да, — твердо заявила я, отступая назад и сдерживая приступы дурацкого хохота. — Да, я ведьма! Для тебя — я просто не могу не быть ведьмой. Я никогда не болела оспой, но могу пройти через комнату, полную умирающих, и не заразиться. Я могу ухаживать за больными, и дышать с ними одним воздухом, и прикасаться к ним, но болезнь меня не затронет. Я не могу заразиться холерой, или столбняком, или дифтеритом. А ты, должно быть, думаешь, что это заклятье, потому что никогда не слышал о вакцинах, а по-другому ты этого объяснить не можешь.

— Но что мне известно… — я перестала пятиться и остановилась на месте, тяжело дыша и пытаясь держать себя в руках. — Я знаю про Джонатана Рэндалла, потому что мне о нем рассказывали. Я знаю, когда он родился и когда умрет, я знаю, что он сделал и что он сделает, я знаю о Сэндрингэме, потому что мне рассказал Фрэнк. Он знает о Рэндалле, потому что он… он… о Боже! — Меня опять затошнило, и я закрыла глаза, чтобы звезды над головой перестали вращаться. — А Каллум… он подозревает меня, потому что я знаю, что Хеймиш — не его сын. Я знаю… он не может зачать. Только он думает, что мне известно, кто отец Хеймиша… я считала, что это можешь быть ты, но теперь я знаю, что это невозможно, и… — я говорила все быстрее и быстрее, стараясь звуками собственного голоса унять головокружение. — Все, что я рассказывала тебе о себе — чистая правда, — я безумно закивала, словно уверяя в этом саму себя. — Все. У меня нет родственников, у меня нет истории, потому что я еще не родилась.

— Знаешь, когда я родилась? — подняла я вверх голову. Я знала, что волосы растрепались, а глаза широко распахнуты, но мне было все равно. — Двадцатого октября, в году от Рождества Христова тысяча девятьсот восемнадцатом. Ты слышишь меня? — требовательно спросила я, потому что он не шевелился и только моргал, словно не обращая внимания на мои слова. — Я сказала «тысяча девятьсот восемнадцатом»! Почти через двести лет от сегодняшнего дня! Ты слышишь?

Я уже орала, и Джейми медленно кивнул.

— Я слышу, — мягко сказал он.

— Да, ты слышишь! — кипела я от гнева. — И думаешь, что у меня буйное помешательство! Да? Признайся! Именно так ты и думаешь. Ты должен так думать, потому что объяснить это по-другому ты не можешь! Ты не можешь мне поверить, ты не смеешь мне поверить! Ох, Джейми… — мое лицо искривилось. Все это время я скрывала правду, понимая, что не могу никому рассказать, а теперь поняла, что могу рассказать Джейми, моему возлюбленному супругу, человеку, которому доверяю больше всех на свете, и он тоже не поверит мне — он не может мне поверить.

— Это случилось в горах — на холме фей. Торчащие камни. Камни Мерлина. Через них я и провалилась сюда. — Я задыхалась, всхлипывала и с каждой секундой говорила все более бессвязно. — Когда-то, давным-давно… Но и вправду — двести лет… Во всех историях двести лет… Но в историях люди обязательно возвращаются. А я не смогла вернуться. — Я отвернулась, пошатываясь и пытаясь нащупать, за что ухватиться. Я упала на камень, ссутулив плечи, и закрыла лицо руками. В лесу наступила тишина. Прошло много времени, прежде чем ночные птички снова отважились подать голос, перекликаясь друг с другом тоненькими, высокими «зик-зик». Они ловили последних осенних насекомых.

Наконец я подняла глаза, думая, что Джейми давно встал и покинул меня, переполненный моими откровениями. Но он был здесь, все еще сидел, охватив руками колени и задумчиво склонив голову.

Волосы у него на руках сверкали в отблесках огня, как медные проволочки, и до меня дошло, что они стоят дыбом, как шерсть у собаки. Он боялся меня!

— Джейми, — позвала я, чувствуя, что сердце мое разрывается от невыразимого одиночества. — О, Джейми!

Я села на землю и свернулась клубочком, стараясь спрятать боль внутри. Долгое время ничего не происходило, и я выплакала все сердце.

Его руки взяли меня за плечи и приподняли, так что я увидела его лицо. Сквозь пелену слез я разглядела выражение его лица, такое же, как в битве. В нем происходила борьба, но она прошла пик напряжения и перешла в спокойную уверенность.

— Я верю тебе, — твердо сказал он. — Я ничего не понял — пока еще нет — но я верю тебе. Клэр, я верю тебе! Послушай! Между нами только правда — между мной и тобой, и что бы ты ни сказала, я в это поверю. — Он легонько встряхнул меня.

— Неважно, в чем там дело. Ты мне рассказала. Пока этого достаточно. Успокойся, tо duinne. Положи головку и отдохни. Остальное расскажешь потом. И я тебе поверю.

Я все еще всхлипывала, не в состоянии понять, что он говорит. Я боролась, пытаясь оттолкнуть его, но он поднял меня и крепко прижал к себе, укутывая пледом и повторяя снова и снова:

— Я верю тебе.

Наконец, окончательно измучившись, я достаточно успокоилась, чтобы посмотреть на него и сказать:

— Но ты не можешь мне поверить.

Он улыбнулся. Губы его слегка дрожали, но он улыбался.

— Не указывай мне, чего я не могу сделать, Сасснек. — Он помолчал. — Сколько тебе лет? — В его голосе звучало любопытство. — Мне и в голову не приходило спросить.