Дженна Питерсен - Скандальная история

Но она была шокирована его расспросами и принялась отрицать все так неубедительно, что Доминик еще больше уверился: рассказанное Коулом – правда. Повторные расспросы всякий раз приводили к такому же результату. Было только одно исключение. Однажды поздно вечером он нашел свою мать в ее личной библиотеке. Она рыдала, лежа на полу. Обычно она держалась с удивительным хладнокровием, то есть была истинной леди. Но в ту ночь она напилась, и Доминик до сих пор помнил резкий запах хереса, которым Ларисса дохнула на него, когда он подбежал к ней решив, что матери стало дурно.

И впервые в жизни она не отвергла его помощь. Более того, она цеплялась за него, льнула к нему, когда он помогал ей подняться. Мать умоляла не рассказывать Харрисону Мэллори о том, что он увидел.

Сначала ему очень хотелось поступить иначе – пусть мать испытает на себе силу гнева, от которого она никогда не считала нужным защищать своего младшего сына. Но он не решился и тихонько отвел мать по черной лестнице в ее спальню.

И тогда она прошептала:

– Я любила его, Доминик. Если бы мне не пришлось покинуть его из-за Харрисона, все было бы по-другому.

Она посмотрела на него пристально и коснулась пальцами его лица. Это была первая и единственная ласка, которую он видел от матери. А потом она впала в пьяное забытье, и Доминик не успел воспользоваться ее неожиданной откровенностью.

На следующее утро она заявила, что ничего не помнит, и отчуждение между ними стало еще более очевидным. В конце концов, он перестал задавать вопросы, на которые мать отказывалась отвечать.

Тяжко вздохнув, он отбросил воспоминания. Ни к чему переживать заново невзгоды юности. Тем более что ему столько еще предстояло сделать. Столько сундуков обыскать.

Доминик окинул взглядом чердак. Повсюду стояли сундуки и всевозможные коробки и картонки. Те, что он уже открывал, он сдвигал в одно место, к пианино, стоявшему в углу возле, круглого окна. Странно было видеть этот инструмент на чердаке. Действительно, зачем его затащили сюда? Мэтьюз сказал, что инструмент поврежден. Почему же его тогда не выбросили?

Похоже, в этом доме вообще ничего не выбрасывалось. Что ж, тем лучше. Возможно, ему все-таки удастся обнаружить какую-нибудь зацепку. Но сколько времени на это потребуется? Ведь он еще даже и не начинал искать в жилых этажах…

– Проклятие! – Вскочив на ноги, Доминик пнул сундук носком сапога. Иногда ему казалось, что его поиски – дело совершенно безнадежное.

Внезапно он почувствовал, что изнемогает от усталости. Он действительно не высыпался по ночам. Правда, причиной была Кэтрин, так что жаловаться ему не следовало. А вот днем… Днем все было по-другому. Ему вдруг вспомнилось, с какой обидой она взглянула на него сегодня, и он снова вздохнул.

Нет-нет, не следует об этом думать. Просто он ужасно устал. К тому же проголодался. Конечно, ему пора перекусить. А потом он сможет осилить еще один сундук.

Доминик направился к лестнице и поспешно спустился в жилые покои. Он уже чувствовал во рту вкус чая, который заваривала миссис Мэтьюз, и сдобы, которую она пекла. Эта женщина была не только женой дворецкого, но и прекрасной кухаркой, а также экономкой.

Услышав смех жены, Доминик насторожился. Ведь Кэтрин очень редко смеялась. А затем послышался ее голос.

– Ах, Мэтьюз, вот уж об этом-то не стоит беспокоиться! – воскликнула она. – И не важно, что сказал мистер Мэллори. Поверьте мне, все будет хорошо. Да-да, все уладится. Хочет он этого или не хочет, а я заставлю его переменить отношение к этому поместью. Я заставлю его гордиться этим домом.

– Будем надеяться, – ответил дворецкий. – Пойду распоряжусь, чтобы все сделали немедленно.

Было совершенно ясно, что Кэтрин и в дальнейшем намерена игнорировать его, Доминика, распоряжения. Но все же он почувствовал, что на душе у него потеплело. Ведь эта женщина думала о нем, она о нем заботилась. И ей хотелось, чтобы он гордился этим домом. А интересовался ли кто-нибудь прежде его мыслями и чувствами? До появления в его жизни этой женщины никто не интересовался…

Тут снова послышался ее голос:

– Я, пожалуй, выйду прогуляться. Я буду в садах, если я вам для чего-то понадоблюсь или если мистер Мэллори обо мне спросит.

Доминик невольно поежился – день был ужасно холодный. Неужели его жена действительно решила прогуляться? Впрочем, Кэтрин любила зиму – это он уже успел заметить. Но вообще он слишком мало о ней знал – почти ничего не знал.

Резко развернувшись, Доминик быстро прошел по коридору и вышел в ту гостиную, где они сегодня повздорили. Отсюда открывался прекрасный обзор. И вскоре он увидел свою Кэт; на ней был красный плащ с меховым воротничком, и она неспешно шагала по глубокому снегу.

Доминик улыбнулся; он решил, что купит жене еще несколько таких же нарядов – такого же ярко-красного оттенка. Этот цвет прекрасно оттенял нежный румянец на ее щеках и черные, как ночь, волосы. А может, купить красную ночную рубашку? Из красного шелка… Этот шелк соскальзывал бы с ее плеч…

Он вдруг почувствовал, как нахлынуло желание. Так уж на него действовала эта женщина. Такую бурю вызывала. Сейчас еще нет и трех часов, а он уже думает о тех мгновениях, когда можно будет затащить Кэтрин в постель.

Но почему, собственно, он должен ждать? Почему бы не сделать это сейчас? Они ведь новобрачные, в конце концов. Пиршество плоти в середине дня – это как раз то, что ему требовалось. А если повезет, то он, возможно, заставит ее немного раскрыться…

Тут он вдруг заметил, что Кэтрин наклонилась и слепила снежок. Улыбнувшись, она бросила его, и целая стая птиц взмыла в небо с криком возмущения.

Внезапно Доминик почувствовал, что его желание ослабевает и как бы отходит на второй план и на смену является более нежное и теплое чувство. Да, он по-прежнему желал Кэтрин. Но теперь ему гораздо больше хотелось просто побыть рядом с ней. Хотелось смеяться вместе с ней. Хотелось гулять вместе с ней по снегу и радоваться так же, как она.

– Мэтьюз! – крикнул он, отворачиваясь от окна. – Подай мой плащ и перчатки.

Кэтрин всегда любила лепить снежки и бросать их в какую-нибудь цель. А сейчас, после стычки с Домиником, она пыталась успокоиться таким образом.

Какой же он упрямый, ее муж. Этот человек ничего не желал понимать. Но все-таки сердце у нее щемило, и ей хотелось утешить и приласкать этого упрямца. Какие бы ужасные слова он ни произносил, в его глазах всегда была печаль. Сколько бы они оба ни притворялись, что этой печали нет, все равно она была. И чем дольше они жили в Лэнсинг-Сквере, тем глубже становилась эта печаль. Кроме того, она чувствовала: этот дом, от которого он якобы хотел избавиться, очень дорог ему. Но что за «дело» держало его здесь? Ясно одно: это как-то связано с нелепыми поисками на чердаке.