Жанна Бурен - Май любви

Стараясь не подавать мужу вида, что существуют новые причины волнений накануне его отъезда, Матильда, теперь уже выработавшая привычку к притворству, сделала над собой усилие, чтобы улыбнуться, казаться веселой в конце вечера. Но та легкость, которую она почувствовала после разговора с каноником, испарилась. Ей оставалось лишь вспоминать о ней да жалела, чтобы она к ней вернулась.

V

Шагая по мощеному двору перед своим домом на улице Ла-Гарп, Йехель бен Жозеф провожал Гийома, зашедшего проститься. Мужчины шагали неторопливо.

— Мне нужно шесть дней, чтобы добраться до Анжера, — говорил молодой меховщик, — пару недель для улаживания дел, чтобы ввести в курс доверенного человека, который отныне будет управлять, чтобы сдать в аренду усадьбу отца, попрощаться с друзьями, и еще шесть дней на обратную дорогу в Париж.

— В общем полный месяц.

— Да, получается так. Я вернусь не раньше конца июня.

— Желаю вам, мой друг, счастливой дороги и чтобы в Анжу все устроилось так, как вам хочется. Позвольте мне, кроме того, во имя пашей немеркнущей дружбы добавить, что я хотел бы, чтобы вы вернулись в более радостном настроении, менее печальном, в таком, каким оно было до вашего теперешнего приезда. Вы изменились за последнее время, Гийом, — не удивляйтесь, и пусть вас не шокирует, что друг вашего отца заботится об этом вместо него, которого, увы, больше нет с нами.

Учителю парижской талмудистской школы было около пятидесяти лет. Достигнув в этом возрасте зрелости, он приобрел опыт действия, мысли, любви — словом, жизни: поработав в каком-то смысле наугад, как это бывает в юности, люди наконец приходят к моменту обнажения сути событий, взвешивания результатов и осмысления уроков; талмудист дополнял этот жизненный багаж большой культурой, исследованиями ученого, философа, мыслителя, верующего. Среди духовных лиц, всех этих эрудитов христианства, его репутация была очень высокой. Гийом не оставался равнодушным к его престижу. Он почитал того, кто взял на себя, после того как он остался сиротой, роль советчика, опоры, проявляя при этом большую чуткость и самую осмотрительную заботливость.

— Боюсь, что поселившееся во мне уныние, терзающие меня муки не ускользнули от вашего внимания, господин Вив, — заговорил Гийом, не пытаясь отрицать очевидного. — Я знаю также, что вы не станете меня расспрашивать. Я благодарен вам за проницательность и за ваш такт. Причина этого поразившего вас изменения должна остаться тайной для всех, даже для вас. Знайте лишь, что если и есть на свете человек, с которым я попытался об этом заговорить, то это вы, один лишь вы. Но — увы! — я не могу открыть вам этого. Это вопрос чести, и я не могу переступить эту черту.

Йехель бен Жозеф утвердительно кивнул своей внушительной головой, похожей на голову мудреца из Ветхого завета.

— Причины ваших переживаний, догадаться о которых нетрудно, меня совершенно не касаются, — сказал он. — Однако результат не может быть мне безразличен. Полагая, что я вас хорошо знаю, и отдавая должное вашим выдающимся достоинствам, я не в меньшей степени взвешиваю и ваши слабости. Вы, Гийом, несомненно, властный человек, способный к жестокости ради удовлетворения своих желаний, но и одновременно чрезмерно ранимый, безоружный перед своими наклонностями, склонный им поддаваться. Простите мне такую откровенность, но она оправдывается моим отношением к вам, опасениями, которые вы мне, мой друг, внушаете. Вы уязвимы. Все это заставляет меня спросить: что я могу для вас сделать?

— Увы! Ничего, господин Вив, абсолютно ничего.

Йехель бен Жозеф скрестил на груди руки, спрятав пальцы в широкие рукава своей черной бархатной мантии, на которой выделялся рисунок желтого колеса, отличительного знака принадлежности ее хозяина, как другие знаки отличали братства некоторых социальных категорий, как корпоративных, так и религиозных. Его борода, едва тронутая сединой, ниспадала на грудь. Он внимательно смотрел на своего юного собеседника с интуитивным, как бы болезненным пониманием, свойственным людям, которых никогда не оставляет сострадание.

— Нежность, которую я питаю к вам, слишком велика, чтобы оставаться бездеятельным, — проговорил он тоном искренней симпатии, подчеркнувшим смысл сказанного. — По-прежнему я предлагаю вам мой кров, который вы можете считать своим, и мою защиту. В ближайшем, а может быть, и в отдаленном будущем может случиться, что вам понадобится то или другое, а может быть, и то и другое. Вы можете на меня рассчитывать. Это все, что я вам хотел сказать.

— Я знаю, что могу всецело на вас рассчитывать, господин Вив, — отвечал Гийом, тронутый таким проявлением дружбы, — и тысячу раз вам благодарен. Обещаю помнить об этом и обратиться к вам, если понадобится, и с тем, что меня теперь мучает, и вообще с любой бедой.

Они обнялись.

— В седло, Ивон, в седло!

Две лошади, привязанные за кольцо, вделанное в стену, ожидали приказа Гийома под охраной слуги, который должен был сопровождать своего хозяина.

— Прежде чем отправиться по Анжерской дороге, заедем к кузену попрощаться с ним и с его супругой, — объявил слуге молодой человек.

Не обращая внимания на толпу студентов, крутившихся возле них, всадники спустились к улице Писцов и были уже недалеко от дома, куда направлялся Гийом, когда его окликнули. Обернувшись в седле, он различил среди прохожих служанку Брюнелей, которую знал как кормилицу Флори. Раскрасневшаяся, со сбитой прической, полная женщина, задыхаясь, пыталась пробиться к нему.

— Черт побери! Происходит что-то необычайное, Ивон. Сходи-ка за ней, помоги ей пробраться сюда.

Слуга расчистил ей проход в толпе, и Перрина оказалась рядом с Гийомом.

— Месье, месье… — проговорила она сквозь вздымавшие ее массивную грудь рыдания. — Поспешите на помощь моим девочкам! Умоляю вас! Скорее! Месье Филиппа нет дома!

Ее отчаяние было таким безнадежным, что Гийом сразу понял: Флори угрожает опасность,

— Бога ради! Что случилось? — спросил он, наклоняясь к женщине, круглое, с капельками пота лицо которой искажала гримаса тревоги.

— Они пропали, — воскликнула она, — пропали! Ими завладели эти голиарды… Они ведут их в замок Вовэр!

Рыдания кормилицы усилились, голос звучал сдавленно.

— Ради Бога, не плачьте! Объясните толком. Где эти похитители?

Заикаясь, Перрина объяснила:

— На улице Гран-шмен-Эрбю, по дороге в Вожирар, между предместьями Сен-Жермена и замком Вовэр. По крайней мере, там я их оставила, убегая от них!

Гийом знал эту небольшую зеленую лесистую долину, через которую проходила дорога за воротами Сен-Мишель. Там мало кто ездил. Известна была ему и репутация старого замка.