Лидия Джойс - Порочные намерения

Она обвела стол нарочито медленным взглядом, поворачивая голову демонстративно, чтобы дамы могли понять, что она делает.

— Мисс Хоторн, — сказала она.

Хорошенькая девушка вздрогнула и слегка побледнела.

— Да, мадам Эсмеральда?

— Вы недавно потеряли кого-то, нет, вероятно, мне следует сказать — что-то ценное. — Порядочное общество недооценивало то, что знают кучера, какими безвредными сплетнями они готовы поделиться с кебменами, которых вполне можно поощрить щедрыми чаевыми.

— Это был ваш любимец. Комнатная собачка?

Вопрос был важный, хотя она и так знала ответ. Намеки скрывают промахи, и тон, в котором сохранено равновесие между уверенностью и сомнением, позволял Эм уверять своих клиентов, что, скажут ли они «да» или «нет», это совпадает с тем, что она уже ощутила в сообщениях духов.

Лицо мисс Хоторн сморщилось.

— Его звали Бошам. Он был совсем старенький.

— Конечно, — пробормотала Эм. Девушка дала ей больше, чем она надеялась получить. — Он здесь. Вы его чувствуете? Он очень счастлив. По утрам он больше не испытывает боли. Он снова бегает, как щенок. В ином мире лежат бескрайние поля, и ему открылась радость — бегать по ним со стаей веселых четвероногих товарищей, бороться с ними, кататься по траве.

— Ах, — сказала девушка, умиляясь. — Он всегда так боялся выходить из дома.

— Я знаю. Но в полях Элизиума для собак страха нет. Все горести и страхи остались в их смертной оболочке. Конечно, собаки — вот кто воистину невинен. Люди могут находить боль или страх после смерти, как и при жизни — проклятие или восторг, но собаки этим не обременены. Они не могут грешить, это человек их заставляет.

Она приятно улыбнулась, хотя женщины не могли этого видеть. Самое лучшее — быть совершенно ясной, уверенной и убедительной, потому что это привязывает к ней ее клиенток, потому что сообщения из иного мира, полученные от любой другой спиритки, покажутся им неприятными, поскольку эти сообщения будут несовместимы с тем, в чем их убедила она, Эм.

— Ах, — повторила мисс Хоторн.

— Собаки в полях ждут, когда их хозяева придут к ним. Тогда они воссоединятся навечно, — объяснила Эм.

— Ах. — На это раз это прозвучало скорее как вздох. Девушка откинулась, на ее лице появилось отсутствующее выражение.

Эм подождала немного, чтобы женщины снова сосредоточили на ней свое внимание, а потом начала покачиваться, медленно, изящно. Восемь пар глаз уставились на нее, и она стала покачиваться сильнее, начала говорить шепотом, еле слышно, так что им пришлось напрячься, чтобы уловить обрывки ее слов.

— Я не понимаю вас. Нет, нет, вы должны… не понимаю. Кто? Вы не можете намекать мне таким образом. Вы должны говорить понятнее. Я не понимаю. Нет, нет, не два. — Она слегка возвысила голос. — Одного достаточно. Я не выдержу двух. Я не могу исполнять роль Фурии и преследовать каждую несправедливость, которая совершается в мире. Увольте! — Произнеся последнее слово, она с силой качнула стол, пустив в ход металлические крючки, незаметно привязанные к ее запястьям. Женщины отпрянули. Леди Джеймс тяжело дышала, мисс Хоторн издала слабый вопль. Леди Гамильтон посмотрела на нее горящими светло-синими глазами.

Эм осела на своем стуле, подавшись вперед, и замерла без движения. На мгновение в ее группе воцарилось мертвое молчание. Все были ошеломлены. Потом женщины постепенно зашевелились. Когда их встревоженный шепот пронесся по кругу, Эм слегка вздрогнула и выпрямилась. Женщины тотчас же замолчали.

— Теперь они ушли, — сказала Эм пустым голосом. — Но у меня есть сообщение — и новая миссия. Вы все знаете, что меня принесли к английскому берегу голоса из потусторонней жизни, вызвав меня, чтобы я открыла правду о великой несправедливости, которую причинили невинному человеку. Теперь у меня есть вторая миссия, которую мне претит брать на себя, но которая сама по себе не терпит отсрочки, и связано это с кровопролитием.

— Что это такое? — прошептала леди Джеймс.

Эм повернулась к ней:

— Я пока еще не знаю. Но я знаю, что ключ от нее хранит в своей груди леди Гамильтон.

Леди Гамильтон была потрясена, она стиснула нитку жемчуга, висящую у нее на шее. Эм стало тошно, она поняла, что ее слабые подозрения имеют под собой веские основания, как она и сказала Варкуру. Эта женщина действительно знает гораздо больше о гибели своего старшего сына, чем признается. Леди Гамильтон так жаждала посланий из иного мира, ее было так легко убедить во всем, потому что потребности ее заставляли забыть о благоразумии. Губы Эм автоматически сложили слоги в слова, и она произнесла эти слова, ненавидя себя за то, что пользуется ими, за их дерзость:

— Он вас прощает.

Леди Гамильтон, красивая, хрупкая леди Гамильтон, которая пряталась в опиумной дымке, чтобы жизнь не трогала ее, опустила глаза на свои распухшие суставы, крепко сжимавшие толстую нить жемчуга. А потом расплакалась.

«У меня тоже есть потребности, — подумала Эм, не двигаясь, а леди Джеймс обняла графиню. — Потребности более важные, чем у вас. Ваш живой сын тоже имеет право знать, что вы скрывали все эти годы. Я творю меньшее зло, чтобы вылечить большее».

И все же отвращение, горькое и холодное, скрутилось в груди, и Эм добавила еще один грех к своему мысленному счету.

— Она здесь, дяденька, — чирикнул мальчишка.

Томас выглянул из окна кареты, увидел какой-то непривлекательный дом, а потом с сомнением посмотрел на мальчика, сидящего напротив. Это грязное создание могло быть мужского или женского рода — по лицу нельзя было определить его пол под глубоко въевшейся грязью, и лицо это было странно морщинистое. Томас подумал, что ребенок гораздо старше, чем можно судить по его щуплой от недоедания фигурке.

— Ты уверен? — спросил он.

— Я сам видел, как она вошла, — ответил ребенок. Он одернул на себе одежонку. Томас отогнал мысль о том, что в этих лохмотьях оборванца могут прятаться вши.

Он протянул ребенку шиллинг:

— Подожди снаружи. Если она действительно здесь, ты получишь еще два из того же кармана.

Ребенок пожал плечами. Впрочем, это могло означать все, что угодно, и взял монету грязной рукой. Томас вышел из кареты и быстро подошел к дому. Постучал. Ответа не было. Он подергал дверь, и, когда он вошел, звякнул колокольчик.

Его обдало жаром. Кроме колокольчика, ничто не говорило о том, что в доме располагается какое-то заведение. Женщина сидела перед большой дымящей кухонной плитой, на которой стоял огромный черный кипятильный бак, штопала носок и ногой качала колыбель. Еще двое малышей возились на полотняном коврике у очага, чумазые, но крепкие и здоровые. Свет проникал через окна, затянутые промасленной бумагой.