Мэйдлин Брент - Тени прошлого

В семье не было охотников, однако в конюшнях Серебряного Леса стояли две или три горячие лошадки, но к ним я не посмела ни разу приблизиться, оставляя их для Джейн и Джеральда, которые, как и их отец, были искусными наездниками. Через месяц я уже могла сама ездить на двуколке в деревню или кататься на Иве или Заплатке, тихих лошадках, которые мне нравились больше остальных. Джейн отдала мне свою амазонку, а Мэтти пригнала ее по мне, и ежедневные прогулки верхом стали для меня необходимостью. Каждое утро я час каталась верхом иногда с Джеральдом, иногда с Джейн, иногда с ними обоими, а иногда и одна.

К моей радости, Джеральд со своим музыкальным слухом легко усваивал французскую речь, о чем я с удовольствием доложила мистеру Райдеру. В школе у него тоже был французский, но зато учитель был англичанин, поэтому у него очень страдало произношение, но с этим он легко справлялся. Наверняка слух сыграл тут свою роль, к тому же на уроках он был очень внимателен и сосредоточен. Его письменные работы, правда, были много хуже, но мистер Райдер сказал мне, что это его не очень волнует. Ему было нужно, чтобы Джеральд свободно говорил по-французски.

Джейн, наоборот, гораздо успешнее продвигалась в письме, а с ее произношением я никак не могла справиться. Мне пришлось сообщить об этом ее отцу, когда он спросил меня о занятиях с его детьми, и я с облегчением вздохнула, когда он пожал плечами и сказал:

– Нельзя быть во всем первым. Для Джейн это не так важно.

Мой учительский опыт ограничивался тем временем, что я жила у миссис Тейлор после смерти матери и пыталась научить ее детей буквам и цифрам. Теперь мне приходилось по меньшей мере час проводить вечером, готовясь к урокам на следующий день. И все равно на работу я тратила очень мало времени, а большую часть дня была предоставлена сама себе. Я каталась на лошадях или бродила пешком, если позволяла погода, и довольно часто ездила вместе с Мэтти в деревню, где она делала покупки.

В моей новой жизни мне было чему поучиться у Мэтти. Я не имела ни малейшего представления о том, как надо вести домашнее хозяйство, не считая моего полуторалетнего опыта самостоятельной жизни на Монмартре. Но там я жила очень стесненно, правда, мне не надо было ни о ком думать, кроме себя, и у меня не было ни времени, ни места для поварских изысков. Теперь же с помощью Мэтти и нашей кухарки, миссис Флетчер, я научилась выбирать мясо в мясной лавке, овощи и фрукты, а также продумывать меню для целой семьи. Миссис Флетчер была ужасной болтушкой и к тому же очень шумела, но готовить она умела, и довольно много ее рецептов я записала к себе в тетрадь.

В Серебряном Лесу мне нетрудно было найти себе занятие по душе. Истинным сокровищем для меня стала библиотека Себастьяна Райдера, а когда я обнаружила, что книги там хранятся в беспорядке, то предложила составить каталог, на что получила короткий ответ хозяина:

– Да, если вам угодно.

Он даже не оторвался от газеты, которую читал.

Еще мне очень понравился сад при доме. Сад был большой, и хотя я с трудом отличала один цветок от другого, тем более что в это время года их было не так уж много, но мне очень нравилось надевать пальто и проводить часок с садовником Блейком или кем-нибудь из его помощников, наблюдая за тем, как они работают в теплицах, где много южных растений пережидало холодное время года. Иногда они поражались, стоило мне задать какой-нибудь вопрос, моему невежеству, но когда другие слуги рассказали им, что я выросла во Франции, они решили, что так оно и должно быть, коли я чужестранка.

Если не в чем другом, то в одном Серебряный Лес уж точно был не похож на другие дома, потому что ни Мэтти, ни я не принадлежали ни к хозяевам, ни к слугам, и мистеру Райдеру приходилось самому развлекать своих гостей, которых он приглашал к обеду, в основном деловых партнеров из-за границы. В таких случаях Мэтти и я обедали в маленькой гостиной, примыкавшей к спальне Мэтти. Она часто приглашала меня в эту гостиную поболтать часок, другой или сыграть в карты. Кстати, это она научила меня играть в криббидж.

Шла пятая неделя моего пребывания в Серебряном Лесу, когда на весь уик-енд приехали два француза. Мы с Мэтти отделились от хозяев, но в субботу вечером мистер Райдер послал мне сказать, что ждет меня в кабинете. Должна признаться, я испугалась, подумав, что его гости – переодетые полицейские, выследившие меня в Англии, хотя даже мне трудно было представить, кто стал бы мной заниматься, да еще в чужой стране. По ходу дела я поняла, что они приехали как деловые люди купить оружие у одной из его компаний. По-английски они говорили с трудом. Джеральд еще недостаточно знал французский для обсуждения всяких подробностей, поэтому послали за мной.

Мне самой было интересно, потому что во время переговоров я узнала много новых для меня технических терминов, которые решила включить в уроки с Джеральдом. Количество вооружения и денежные суммы, которыми они оперировали, были выше моего понимания, но я старалась сохранять на лице безразличное выражение, как бы ни было удивительно для меня то, что я говорила. Наверное, мне это удалось, потому что мистер Райдер поблагодарил меня прежде, чем отпустить, когда переговоры завершились.

Я редко вспоминала Францию, живя в Серебряном Лесу, но своих немногих друзей не забывала и всегда поминала их в молитвах, особенно Тоби Кента, который был в плавании, и, Бог знает, какие опасности ему грозили. После пасхальных каникул Джейн вновь стала каждый день ездить в школу, Джеральд продолжал смотреть на меня с немым обожанием, а в саду начали распускаться цветы, сначала нарциссы, потом тюльпаны и, наконец, камелии розовыми и красными гроздьями.

Как-то вечером я сидела в гостиной, листая «Татлер», и вдруг застыла от изумления, не зная, радоваться мне или огорчаться. Прямо перед моими глазами были две фотографии с подписями, а рядом три или четыре колонки текста. На одной фотографии была картина в раме, изображавшая мужчину в заношенном белом смокинге, и она ничего мне не говорила. Зато на другой была картина, написанная Тоби Кентом в последнее мое воскресенье на Монмартре.

Я со сложенными на коленях руками сидела рядом с раковиной, в которой была гора грязной посуды, и смотрела в окно на крыши и трубы на фоне неба. Фотография была не маленькая и черно-белая, и видно на ней все было как нельзя лучше, но я почувствовала облегчение, когда поняла, что меня на ней узнать нельзя. Если честно, то я сомневалась, что меня можно было бы узнать и на самой картине, поскольку Тоби писал свое восприятие меня, а не меня самое.

Оторвавшись на секунду от журнала, я порадовалась, что мистер Райдер уехал на два дня. Мэтти вязала, Джейн что-то вырезала, а Джеральд застыл над учебником, ибо он изо всех сил старался доставить мне удовольствие своими успехами во французском. Они все знали, что я была официанткой без единого су в кармане в одном из самых бедных кварталов Парижа, и у меня не было никаких причин не показывать им фотографию, но я решила этого не делать. Наученная горьким опытом, я привыкла смотреть вперед, а не назад, поэтому решила не вспоминать о своей парижской жизни, как раньше – о жизни в Англии. Если я признаюсь, что на картине я, то мне придется ответить на множество всяких вопросов о том, кто художник и почему я позировала для него, а мне совсем не хотелось говорить об этом.