Паулина Гейдж - Проклятие любви

– Я, конечно, бессмертна по своей божественной природе, – согласилась она, – но мое тело смертно!

Он не улыбнулся, и, казалось, вдруг погрузился в мрачный транс, не отрывая глаз от ее лица.

– Я помню Тутмоса, – вдруг сказал он.

Упоминание этого имени сразило ее.

– Ты говоришь о своем брате?

– Однажды ты привела его ко мне. Он неохотно подчинился. Стоял в моей комнате, обняв тебя за плечи, и улыбался, избегая смотреть мне в глаза. Он был очень смуглый, от него пахло лошадьми и солнцем, на его сандалиях осела пыль. Он сказал…

– Я знаю, что он сказал. – Тейе сглотнула, ошеломленная внезапной живостью этого воспоминания.

Ее старший сын, такой высокий, такой надежный, прикосновение его жесткой ладони к плечу, тепло его дыхания на щеке, белозубая улыбка… Тутмос все время смеялся, как и его отец. Он постоянно был в движении – шагал, стрелял, мчался на грохочущей колеснице, он был настоящим наследником, царевич, исполненный божественности и силы. Жизнь была проще тогда. Тутмос – могущественный Гор-в-гнезде, а Ситамон его царевна. Мне следовало знать, – со страстью сказала себе Тейе, – что это не продлится долго.

– Он сказал: «Маленький братец, когда ты вырастешь, я возьму тебя с собой на львиную охоту».

– Как долго я мечтал об этом, – сказал Аменхотеп, и, как всегда, только ломающийся голос выдавал его душевное волнение. – Каждое утро я просыпался с трепетом и, еще не открывая глаз, думал: «Сегодня он придет. Сегодня я поеду на его колеснице. Я увижу пустыню и увижу настоящего льва». Но он так и не пришел.

– Он был не склонен к размышлениям, – мягко возразила Тейе. – Он знал, что ты узник, и понимал, что это нелепость, он просто сказал первое, что пришло в голову, потому, что ему было неловко.

– А потом он умер. – Аменхотеп встал со стула и покачнулся: выпитое вино быстро ударило ему в голову. – Это моя судьба – жить вопреки всему, чтобы стать фараоном. Я так же неистребим, как и ты.

– У тебя прекрасная дочь, любимая жена, и Египет ждет, чтобы почтить тебя, – напомнила ему Тейе, смущенная и потрясенная его словами. – Прошлое забальзамировано, сын мой.

– Да…

Он вдруг уронил голову на грудь. Потом, стараясь сохранить равновесие, ухватился за край стола, коротко кивнул и нетвердо зашагал к выходу, по-женски покачивая рыхлыми бедрами. Слуги бросились открывать перед ним двери. В темноте за его спиной вестник скомандовал свите, и телохранитель из Она поспешил за своим господином.

Жалость и презрение наполнили сердце Тейе, на несколько мгновений вытеснив из него щемящее материнское чувство, которое она всегда питала к нему. Будто блаженный нищий, – думала она, в сопровождении эскорта направляясь в покои супруга. – Зачем сейчас вспоминать Тутмоса? Я сохранила Аменхотепу жизнь, но он не испытывает ни капли благодарности. Недавний пленник гарема, он мечтает о торжестве своего возрождения, подобного возрождению самого Ра, когда он станет сильным и могущественным, как Тутмос. Пока она шла по освещенной факелами галерее, где раздавалось торопливое шлепанье босых ног слуг и праздный смех придворных, любящих ночные развлечения, ее раздражение улеглось, остались только любовь и смущение, как горький осадок терпкого вина на языке.

Массивные двери медленно закрылись за ней, и она вошла в покои фараона, освещенные желтым светом ламп. Посреди комнаты на корточках сидел блестящий от масла голый мальчишка, увлеченный игрой в собаку и шакала с маленькой сирийской танцовщицей со свежими цветами лотоса в волосах. Остальные танцовщицы лежали вокруг, растянувшись, или сидели неподалеку, сблизив головы, болтая и посмеиваясь. У потухшей жаровни стояли музыканты, звон кимвалов и лютней то и дело вплывал в тихий гул разговора. У изножия ложа негромко совещались трое врачевателей, не обращая внимания на шум. Атмосфера оживления, царившая в опочивальне фараона, воодушевила Тейе. Ему лучше, – подумала она, но, когда подошла к ложу и увидела его, от ее оптимизма не осталось и следа. Аменхотеп лежал на спине, хрипло дыша. Кожа, серая и прозрачная, туго натянулась на щеках, обычно отвислых и дряблых, и Тейе почудилось, что сквозь нее просвечивает череп. Рот слегка приоткрылся, обнажив редкие черные зубы. Она наклонилась поцеловать его, и в нос ударил слабый сладковатый аромат, от которого у нее заледенела кровь. Ей не часто приходилось чувствовать его, но Тейе тотчас узнала этот запах – это был аромат смерти.

– Аменхотеп? – прошептала она.

Он открыл один глаз и попытался улыбнуться.

– Я знаю, – с трудом произнес он, дыхание со свистом вырывалось изо рта. – Наш грядущий бог сделался отцом. По крайней мере, кое-кто сделался отцом. – Зрачок у него был расширенный, невидящий, и Тейе поняла, что ему дали много обезболивающего.

– Это девочка, – сказала она, наклонившись ближе к его уху. – Нефертити чувствует себя хорошо.

– Нефертити превосходно выполнила свой долг. Евнух доволен?

Тейе коротко рассмеялась.

– Ты ужасен, Могучий Бык, – прошептала она у самого его виска. – Я очень люблю тебя. Рада видеть, что могу не тратить понапрасну свое сочувствие, ты не нуждаешься в нем. Думаю, твой сын доволен. Он пошел в свои покои, чтобы напиться.

– Счастливчик Аменхотеп. Вели им повернуть меня на бок, Тейе, я хочу видеть тебя.

Она сделала знак слугам, те подбежали и уложили его поудобнее, примяв у лица подушки. Теперь фараон открыл оба глаза, и, несмотря на то, что от действия лекарства глаза казались стеклянными, Тейе, как всегда, оказалась во власти пристального взгляда, в глубине которого все еще неизменно горел огонь жизни.

– Зачем тебе вся эта суета? – спросила она. – Тебе надо поспать. Отошли их.

– Нет. Они – все, чем я жил. Я пью мерзкие снадобья врачевателей, и боль стихает, тогда я любуюсь телами, которые извиваются и кружатся рядом со мной, слышу музыку, и перед глазами встают видения – красное вино, льющееся в драгоценные кубки, голубые глаза, вспыхивающие нетленной страстью… – Речь его стала бессвязной, потом он затих.

Тейе не взяла его за руку, не стала утешать и успокаивать. Она знала, что он бы не захотел этого. Она просто сидела среди этой какофонии звуков, напоминающих о празднествах в пиршественной зале, и глядела в его глаза, пока не поняла, что он больше не видит ее. Тогда она поднялась и жестом подозвала врачевателей.

– Как вы находите его состояние?

Один из врачевателей, очевидно уполномоченный выражать общее мнение, поднял брови и пожал плечами.

– Лихорадка измучила его. Десны покрыты нарывами. Вчера он потерял еще два зуба. Пять лет, царица, я говорю тебе одно и то же: у него нечеловеческая воля к жизни.