Клинок трех царств - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Хоть они и схизматики, – заметил Хельмо, все еще утомленный после вчерашних гостеваний, – но страшно подумать: на сколько же миль вокруг нет больше ни единого храма? На сотни?

– На запад – не ближе Моравии, – сказал Рихер.

– На север – не ближе Шлезвига, – добавил отец Гримальд.

– На восток – в том самом Итиле, куда мы собираемся, – сказал отец Теодор. – Грек вчера сказал, что там есть судья для христиан, значит, храм тоже должен быть.

– А на юг – не ближе Константинополя, – закончил перечень Рихер.

– Нет, ты не прав, – возразил Хельмо. – На юг еще Херсон. Помнишь, грек вчера рассказывал, что там положили мощи святого Климента в храме? И даже сначала носили по двум-трем храмам.

При подъеме на гору им навстречу покатился сверху железный звон била, которым созывают на службу; немецким гостям он указывал путь, для чего и был предназначен. На торгу сновал народ, но в церковь спешили не все, большинство лишь поглядывало с любопытством на открытую дверь. Било уже смолкло, служба началась. У входа в церковь Куно незаметно тронул Хельмо за руку и глазами показал на двоих крепких длинноволосых парней, по виду варягов, с ударными ножами в отделанных бронзой ножнах и топориками за поясом. Стоя будто бы без дела, парни пристальными взглядами обшаривали всех входящих. Немцев проводили глазами с особенным вниманием.

Когда вошли в церковь – увязли было в довольно густой толпе, а может, так казалось из-за тесноты самой церкви. Попали будто в улей: как принято у греков, отец Ставракий уже служил, но люди ходили туда-сюда, пробирались в переднюю часть, кланялись иконам, ставили свечи. Доносилось пение женских голосов. Кто-то падал ниц, но не так, как принято в римской церкви, а становясь на колени и припадая лбом к полу – Хельмо невольно загляделся на женский зад, обтянутый платьем, но Рихер дернул его за рукав.

– А воск у них, я смотрю, недорог, – заметил Рихер, окинув взглядом множество свечных огонечков.

– Это же королевская церковь! – напомнил Хельмо. – Они воском собирают подати.

Рихер только хмыкнул. Да разве такими бывают королевские церкви!

Отец Ставракий служил на славянском языке – на том, на котором писали первые богослужебные книги для славян те самые братья Константин и Мефодий. Из распевных речей папаса немцы не разбирали ни слова, а оба монаха невольно покривились от самой мысли, что греки учат славян служить на их собственном варварском наречии вместо латыни. Встав у стены, они огляделись, сохраняя скромный благочестивый вид. Ни для приверженцев римской церкви нет запрета в том, чтобы войти в греческий храм, ни греки не запрещают им присутствовать, но все же немцы чувствовали себя здесь чужими – и богу, и верующим. Отцы тихо молились про себя, Хельмо и Рихер тоже было начали, но мысли текли помимо привычных слов, а глаза так и зыркали по сторонам, оценивая молящихся.

С первого взгляда было видно – в храме собрались не простые люди, а богатые, приближенные к власти. Было много знакомых лиц – киевских моравов, с которыми их познакомил отец Ставракий. Быстро немцы заметили саму княгиню Эльгу в платье по виду скромном, но сшитом из темно-лилового греческого шелка, с узорами в виде птиц, в синем мантионе. Отблески свечей играли на золотых подвесках ее очелья, лицо, одухотворенное и задумчивое, казалось еще прекраснее, чем при дневном свете в гриднице. Браня рядом с ней выглядела сосредоточенной. О том, что княгиня тоже здесь, заранее намекало само присутствие ее гридей-бережатых у двери. Хельмо обшарил взглядом лица вокруг Эльги, но все это были женщины зрелых лет.

Куно подтолкнул его локтем и незаметно показал глазами в сторону – туда, откуда доносилось пение.

И там… Будто вспыхнул свет и озарил точеное лицо с чуть вздернутым носом, рыжевато-золотистые, как мед, волосы, заплетенные в косу и упрятанные под платочек. Это она, Витислава. Ее имя Хельмо сразу запомнил. С десяток девушек и молодых женщин пели, управляла ими женщина средних лет, смуглая, по виду настоящая гречанка. В этом же ряду оказалась Влатта – она-то живо приметила новых богомольцев, и хотя подать никакого знака не могла, Хельмо, встретившись с ней глазами, сразу понял – она его мигом узнала. Дева помоложе рядом с нею тоже была знакомой – она вчера подала ему чашу со сладким медовым вином, благоухающим какими-то травами, а он поцеловал ее в щеку. Она тоже бросила на Хельмо быстрый взгляд, но тут же отвела глаза.

Если бы Витислава взглянула на него! В пронзительной надежде, в непонятном страхе Хельмо ждал ее взгляда, но увы – ее глаза были обращены к алтарю и священнику, по сторонам она не смотрела. Ему оставалось только самому разглядывать ее, стараясь увидеть, запомнить, впитать каждую мелочь ее облика, отпечатать ее в своей душе, чтобы потом любоваться этим отпечатком снова и снова. Ростом она выше прочих девушек, и вид ее говорит о скромности и притом гордости: она как будто красоту свою предназначает лишь для взгляда свыше, а прельщать кого-то там, внизу, даже и не думает… Такой должна быть королевская дочь – как изящная лань среди овечек. «Ветвь благородной семьи, блистала она красотою»[46], – эти слова Геральда о юной Хильдегунде, невесте Вальтера, сами всплыли в памяти Хельмо. Лучше не сказать о Витиславе, племяннице княгини и дочери первого из воевод.

Самого Мистины Хельмо в церкви не увидел; в пергаментах от преподобной матери Матильды против его имени не стояло креста, значит, он по-прежнему язычник. Мужчин в церкви было вдвое меньше, чем женщин. И неудивительно, раз уж во главе киевских христиан стоит княгиня и поддерживают ее тоже женщины. Мужчины больше держатся князя и его воинственных старых богов, как подумал Хельмо. На самом деле большинство христиан-мужчин в летнюю пору были в походе – повезли товары за Греческое море, в Царьград, а в Киеве остались их жены. Над женской толпой возвышались еще трое крепких парней с косичками в длинных волосах и с дорогими ударными ножами. Эти стояли, окружая княгиню с дочерью, и тоже, наподобие Хельмо, больше зыркали по сторонам, чем молились.

Рихер подтолкнул Хельмо локтем, но тот поначалу не заметил. Ощутив второй толчок, более сильный, опомнился.

– Вон твой дружок Торлиб! – почти не шевеля губами, прошипел ему на ухо Рихер. – Потом подойдем к нему. И не пяль глаза на женщин. А то окажется, что здесь за это рубят топором заживо на части.

Хельмо отвел глаза от хора и попытался сосредоточить взгляд на отце Ставракии. Перед его