Ани Сетон - Омела и меч

— Как ты можешь это говорить? — воскликнул он. — Теперь, когда мы признались во взаимной любви, когда, после поцелуя мы узнали, что принадлежим друг другу! Это все меняет.

Она покачала головой. Слезы струились по ее щекам, но она вымученно улыбнулась.

— Ты не вспомнишь ничего, что мы говорили, Квинт. И нашего поцелуя тоже, иначе бы я его не допустила.

— Не вспомню? Ты имеешь ввиду зелье? Но это невозможно?

— Конн Лир никогда не ошибается, — прошептала она. — И, однако, о, да смилуются надо мной все наши боги!.. я хочу, чтобы ты когда-нибудь вспомнил. Вспомнил хоть немного. — Ее рука потянулась к пряжке, державшей ее плащ — бронзовой фигуре, украшенной по кельтскому обычаю, спиралями и эмалью с эмблемой друидов — рубиново-красной змеей. — Быстрее, возьми ее и спрячь! — Она поспешила засунуть пряжку ему за пазуху шерстяной рубахи, ближе к сердцу, не преминув бросить взгляд на Конна Лира. — По крайней мере, она поможет твоей безопасности. А я буду молиться… молиться за тебя Лугу.

— Регана! — Он стиснул ее руки, столь ошеломленный переполнявшими его чувствами, что голос отказывался ему повиноваться. Но он и не смог бы высказать ей все, что хотел, потому что Верховный друид отвернулся от окна и подошел к ним, обойдя дубовый ствол. Квинт выпустил руку Реганы и умолк.

— Звезда Севера высоко поднялась в небе над Звездой Воина. Квинт Туллий, — сказал Конн Лир, мрачно глядя на молодых людей. Возвысив голос, он позвал: — Бран!

Странное создание неуклюже ввалилось в комнату и опустилось на колени перед Верховным друидом, издавая что-то вроде мычания. В Риме Квинт видывал больших обезьян, привозимых на галерах из Африки. Это существо очень походило на обезьяну — коротким телом, одетым в шкуры выдры, длинными могучими руками и круглой головой с шапкой жестких, ржаво-черных волос. У него был вздернутый нос, низкий покатый лоб, но глаза под этим лбом светились умом. Конн Лир, нагнувшись, вручил созданию большую сумку из оленьей кожи, и, казалось, стал давать ему какие-то указания, хотя говорил он на быстром диалекте, которого Квинт не мог разобрать, ответом же было нечеловеческое мычание и бульканье.

— Это Бран, — сказал Верховный друид, возвращаясь к Квинту. — Мой слуга. Он принадлежит к маленькому народцу запада, который жил здесь в древние-древние времена, задолго до того, как мой народ, кельты, пришел в эти края. Он проводит тебя в Глочестер.

Квинт поклонился.

— Благодарю тебя, Конн Лир. — Несмотря на ощущение сердечной пустоты, и сознание присутствия Реганы, он старался изучить странного проводника. — Разве он не говорит?

Верховный друид нахмурился.

— Он не может говорить, — потому что у него нет языка. — Он махнул рукой. Бран приблизился к Квинту и открыл рот, показав зарубцевавшийся мясистый обрубок на месте языка.

Квинт отшатнулся, а Верховный друид холодно продолжал:

— Это было необходимо, ибо прежде Бран говорил слишком много. Тем, кто знает наши тайны, не дозволено о них рассказывать.

Квинт сглотнул. Не такая ли судьба ждала его, если бы не Регана?

— А теперь уходи! — Верховный друид поднял руку и указал на дверь, но когда Квинт инстинктивно повернулся к девушке, Конн Лир встал между ними, заграждая ее от взора Квинта. — Тебе нечего сказать ей, римлянин! — угрюмо добавил он. — Иди! — его горящие синие глаза были преисполнены той же силы, как на Кентской дороге, но на сей раз Квинт подчинился не Верховному друиду, а собственному разуму. Он не смел подвергать Регану ярости ее деда.

— Vale, — произнес он дрогнувшим голосом, — прощай, — и быстро повернулся.

Но когда-нибудь, как-нибудь, я вернусь к ней, поклялся он себе, выйдя вслед за Браном из круглой каменной комнаты с живым деревом.

Квинт проснулся под орешником и, открыв глаза, увидел густой туман, сквозь который не проникали лучи новорожденного солнца. Рядом обретался, грызя куриную ногу, очень странный человек, похожий на обезьяну.

— Кто ты, во имя Гадеса? — воскликнул Квинт и потянулся за копьем. Человек отложил куриную ножку и что-то прокудахтал. Его волосатая лапа погрузилась в кожаную сумку и подцепила оттуда широкий дубовый лист, который он и преподнес Квинту. На листе было грубо нацарапано несколько латинских слов. Квинт, морщась, разобрал их:

«Это Бран, который проводит тебя в Глочестер. Верь ему».

— Бран? — спросил Квинт, мучительно хмурясь. Он был страшно удивлен.

Человек кивнул, ударил себя в грудь, дружелюбно усмехнулся и вновь вернулся к обгладыванию кости.

— Откуда ты взялся? Где мы? — Квинт с трудом подбирал кельтские слова.

Бран пожал плечами и открыл рот, показав Квинту, что у него нет языка и отвечать он не может.

Это уже было до того, как я уснул, подумал Квинт, но где я это видел? Он протер глаза и вновь воззрился на Брана, однако, где Пендок? Где костер, у которого мы сидели прошлой ночью и жарили рыбу? Где Регана? На него обрушилось чувство боли и утраты, гораздо большее, чем он мог представить. Но среди этого кошмарного смятения сохранялась уверенность, что с ней не стряслось ничего дурного. Она была вне опасности. Значит, она и Пендок ускользнули ночью, оставив ему удивительного проводника и записку? Умела ли Регана писать по-латыни? Странно, хотя это было единственное объяснение.

Тогда получается, что Регана его все-таки обманула? Выходит, она вовсе не намеревалась провести его в Стоунхендж к своему деду? Эта мысль ранила его, хотя в глубине души он полностью отказывался ее принять. Он знал, что Регана говорила правду. Однако, были и другие странности. Смутные сонные видения возникали в его памяти: яркое солнце и огромные зловещие камни, злобные голоса, комната, полная таинственных теней. И нечто утраченное. Нечто прекрасное и очень дорогое. У меня была лихорадка, вот в чем дело, подумал он. Коснулся своей щеки, но та оказалась холодной. Ну, так сейчас он здоров, что бы ни случилось раньше, и на пути в Глочестер. Вот что единственно важно. Его военная миссия. Насколько он задержался?

Он снова перечел записку, затем порвал лист на кусочки.

. — Что ж, тогда идем, Бран! Скорее — в Глочестер!

Свой кельтский язык он подкрепил жестом.

Проводник кивнул и бросил кость. Указал на двух пони, которых Квинт не заметил, хотя один был его собственный — лохматый местный конек, на коем он покинул крепость регниев. По крайней мере, в этом он был уверен, убеждал себя Квинт. Они выехали с Браном во главе, по мере того, как туман поднимался и таял в сером небе.

Перед ними лежал плодородный край кладбищ, ручьев и полей со спеющими колосьями. Повсюду виднелись процветающие сельские дома местных жителей. Странно, подумал Квинт, покуда крепкие туземные лошадки безостановочно трусили мимо. Удивительно, почему мы даже не заехали на широкую равнину с каменным храмом? Все выглядит совсем не так, как я ожидал.