Нагиб Махфуз - Фараон и наложница

Фараон пришел в ярость.

— Ты даже сейчас рассыпаешь горячий пепел ревности, — выдавил он сквозь зубы.

Царица топнула ногой и встала. Фараон вывел ее из себя.

— Фараон, — возмущенно сказала она, — царица не обязана стыдиться того, что ревнует мужа, но фараон воистину должен стыдиться того, что швыряет деньги собственного государства к ногам танцовщицы, позволяя всем без исключения злобно сплетничать о своем чистом и незапятнанном троне.

Сказав эти слова, царица удалилась, не обращая внимания на его возражения.

Гнев поглотил фараона, он потерял спокойствие. Он считал Хнумхотепа единственным виновником всех своих бед. Он вызвал Софхатепа и велел тому сообщить первому министру Хнумхотепу, что ждет его. Озадаченный распорядитель двора тут же отправился выполнить приказ своего повелителя. Первый министр явился, раздираемый надеждой и отчаянием, его тут же провели к разгневанному фараону. Хнумхотеп вымолвил традиционное приветствие, но фараон не обратил на это внимание и резко прервал его:

— Разве я не велел тебе, первый министр, больше не поднимать вопроса о храмовой собственности?

Первого министра потряс злобный тон, какой он слышал впервые, и он почувствовал, что его надежды угасают.

— Мой повелитель, — произнес он с отчаянием в голосе, — я считал своим долгом довести до вашего блистательного внимания жалобы людей, преданных и верных вам.

— Все как раз наоборот, — жестко ответил фараон, — ты хотел посеять раздор между мною и царицей и добиться своей цели, воспользовавшись этим.

Первый министр сложил руки в мольбе, он собирался заговорить, но смог вымолвить лишь:

— Мой повелитель, мой повелитель…

— Хнумхотеп, — закричал взбешенный фараон, — ты отказываешься подчиняться моим приказам. Отныне я тебе больше не доверяю.

Верховный жрец лишился языка и застыл на месте. Он печально опустил голову на грудь и голосом, в котором звучало крушение надежд, сказал:

— Мой повелитель, я действительно опечален тем, что вынужден покинуть славное поприще служения вам. Я стану тем, кем был раньше, — одним из верных вам ничтожных рабов.

Фараон почувствовал облегчение, после того как дал волю страшному гневу, и послал за Софхатепом и Таху. Оба тут же явились, не зная, зачем их вызвали.

— Я покончил с Хнумхотепом, — спокойно сообщил фараон.

Воцарилось мертвая тишина. На лице Софхатепа появилось изумление, но Таху это известие не тронуло. Фараон посмотрел сначала на одного, потом на другого и спросил:

— В чем дело, почему вы молчите?

— Это очень серьезный шаг, мой повелитель, — ответил Софхатеп.

— Софхатеп, ты считаешь этот шаг серьезным? Таху, а ты как думаешь?

Таху не шелохнулся, его чувства умерли, сердце не откликалось на события, однако он ответил:

— Повелитель, этот поступок вдохновили священные и божественные силы.

Фараон улыбнулся, а Софхатеп взвешивал новый поворот событий со всех сторон.

— Отныне Хнумхотеп обретет большую свободу действий, — заметил распорядитель двора фараона.

Фараон презрительно пожал плечами:

— Думаю, что он не станет подвергать себя опасности. — Затем он продолжил совсем другим тоном: — А теперь кого я, по-вашему, должен назначить его преемником?

Снова наступила тишина — оба советника задумались.

Фараон улыбнулся и сказал:

— Я выбираю Софхатепа. Что скажете?

— Тот, кого вы выбрали, мой повелитель, самый способный и преданный, — искренне ответил Таху.

Что же касается Софхатепа, то он казался обеспокоенным и расстроенным только что услышанным, но фараон тут же уговорил его, спросив:

— Ты оставишь своего повелителя в столь трудный час?

Софхатеп вздохнул и сказал:

— Мой повелитель убедится, что я ему предан.

Новый первый министр

Фараон почувствовал некоторое успокоение после того, как возвестил новую эру. Его гнев стих. Он оставил дела государства в руках человека, которому доверял, и отдал свое внимание женщине, пленившей его душу и сердце. Рядом с ней он чувствовал, что жизнь хороша, мир блажен, а его душу переполняет счастье.

Что же до Софхатепа, то новая ответственность тяжелым бременем легла на его плечи. В душе он не сомневался, что Египет воспринял его выдвижение настороженно, неодобрительно и с затаенным негодованием.

Он почувствовал себя оторванным от всего с того мгновения, как вошел в Дом правительства. Фараон предавался любви и повернулся спиной ко всем заботам и обязанностям, а губернаторы провинций в душе встали на сторону жрецов, хотя прилюдно свидетельствовали ему свое почтение. Первый министр огляделся вокруг себя и обнаружил, что только командир Таху готов оказывать ему помощь и давать советы. Хотя оба расходились во мнениях по многим делам, их объединяло то, что они любили фараона и оставались преданными ему. Командир внял зову Софхатепа, протянул ему руку помощи, разделил его одиночество и множество трудностей. Они вместе старались изо всех сил, чтобы спасти корабль, который яростные волны швыряли из стороны в сторону, пока на горизонте собирались грозовые тучи. Но Софхатеп не обладал качествами опытного капитана и, хотя был предан фараону, отличался честностью, своей мудростью проникал в сущность вещей, ему недоставало храбрости и решительности. Он с самого начала обнаружил ошибку, но пытался не столько исправить ее, сколько обойти стороной, пренебрегая опасными последствиями из-за страха навлечь на себя гнев повелителя или обидеть его. Случилось так, что события беспрепятственно устремились в направлении, какое им выбрал злой рок.

Бдительные разведчики Таху принесли важную весть, гласившую, что Хнумхотеп неожиданно перебрался в Мемфис, религиозную столицу. Эта новость привела первого министра и командира в замешательство, и они никак не могли понять, к чему этому человеку пускаться в нелегкое путешествие с юга на север. Первый министр опасался новой беды и не сомневался, что Хнумхотеп вступит в связь с высшими чинами духовенства. Те все как один пришли в ярость оттого, что оказались в крайне неприятной ситуации, и донимали, что отнятое у них богатство бездумно транжирится на танцовщицу с острова Биге. Сейчас уже не осталось такого человека, кто не знал бы об этом. Верховный жрец найдет в их среде плодородную почву, он сможет посеять семена собственного учения и еще раз предать гласности свои сетования.

Первые признаки недовольства духовенства стали заметны, когда посланники, отправленные сообщить о назначении Софхатепа первым министром, вернулись из провинций с официальными поздравлениями. Однако жрецы хранили тревожное молчание, что пробудило у Таху подозрения.