Бетина Крэн - Идеальная любовница

Питер взглянул на. творение ее рук, скрестил руки и недоверчиво заметил:

— Но в природе цветы не растут треугольниками, а смотреть на них все же приятно. То же касается и человека. Я знаю массу людей, которые не вписываются в общепринятые шаблонные рамки, но от этого не становятся хуже. Правила противоестественны, — он наклонился к ней и прошептал на ухо: — Правила придумало наше смешное общество. Мужчины, женщины, старики и дети — все теперь знают, что прилично, а что неприлично, что правильно, а что нет.

— Я не понимаю, о чем вы говорите? — спросила она, поднимая глаза. От его близости ее вдруг бросило в жар.

— Я говорю о лицемерии. О том, как глупо выглядит женщина, отказывающаяся сесть в карету с мужчиной, хотя им по пути, только потому, что это, видите ли, не принято. Я говорю о том, как нелепо не сметь заговорить с другим джентльменом, который стоит рядом и так же, как и ты, подпирает стену где-нибудь на балу, лишь из-за того, что мы друг другу не представлены. А что касается женщин, то упаси вас Бог поцеловать ручку даме после тура вальса. После этого леди будет считать себя навек опозоренной, если вы на ней не женитесь, — Питер схватил ножницы и размашистым жестом укоротил стебель красавца-тюльпана. — Так что главная цель правил — заставить одну группу людей презирать и поливать грязью другую. Подумай сама, ведь если бы не было правил, скольких скандалов можно было бы избежать? А: когда не будет скандалов, исчезнут и сплетни. Нелегко тогда придется драконам общества. Они же только на то и способны, что чесать языки да перемывать косточки друг другу.

Габриэлла молчала. Граф Сэндборн открылся ей, сам того не подозревая, совсем с другой стороны. И эта сторона ей очень понравилась. Был момент, когда она даже пожалела его, такого беззащитного перед всевидящим оком высшего света, такого гордого и независимого, но вынужденного подчиняться глупым условностям.

— Поэтому вы и согласились изображать моего любовника? — тихо спросила она. — Таким образом вы восстаете против существующих правил?

Ее слова затронули его за живое. Граф поспешно отвел глаза и, пытаясь скрыть замешательство, принялся калечить цветы.

— Мы с тобой заключили сделку, если помнишь, — сердито проговорил он. — Мне нужны доказательства неблагонадежности премьер-министра, и ты обещала их добыть. Я надеюсь, ты выполнишь свое обещание, — он раздраженно огляделся. — Если, конечно, мне когда-нибудь удастся вытащить тебя отсюда.

Габриэлла поправила стоящие в вазе цветы и, не — поднимая на Питера глаз, спросила:

— Почему вы хотите дискредитировать премьер-министра? Разве он так уж плох?

— Дело в том, плох он или хорош, — горячо заговорил Питер. — Человек может быть вором, развратником, но пусть при этом знает свое место и не стремится указывать другим, как им надлежит жить. Гладстон же занимает такой пост, что волен распоряжаться судьбами людей так, как ему заблагорассудится. Но вот вопрос: имеет ли он на это моральное право? Можно ли доверять человеку, который говорит одно, а делает совершенно иное? Этот сморчок днем ратует за нравственный образ жизни, а ночью охотится за доверчивыми шлюшками. Он подлый лицемер, а я лицемерия не выношу.

Габриэлла задумалась. Она вспомнила старика Уильяма, его благонравные седины, какао с пирожными… Гладстон больше напоминал доброго дядюшку, который искренне хочет помочь своей растерявшейся племяннице, чем похотливого развратника. Неужели то, что говорит Питер, правда? Габриэлла не могла в это поверить.

— А вы не допускаете мысли, что Гладстон вовсе не лицемер? Что если он, действительно, пытается помочь падшим женщинам? Видит Бог, кто-то же должен этим заниматься, так почему бы и не лично премьер-министр ?

— Ну, что ты можешь знать о падших женщинах, — пробурчал Питер, задетый ее скептицизмом. Габриэлла покраснела.

— Так уж случилось, что я многое знаю об их жизни, — заявила она и вызывающе посмотрела на него. — Проститутки, шлюхи, «ночные бабочки»… на самом деле живут очень трудно и довольно уныло. Лица их измождены, а здоровье подорвано, они рано стареют и, если не удалось ничего отложить, умирают в глубокой нищете.

Во взгляде Питера ясно читалось недоверие, и Габриэлла сочла необходимым пояснить.

— Академия, в которой я училась, располагается в деревне Д’Арси, под Парижем. А совсем рядом с ней, буквально через стену, находится католический монастырь. При монастыре есть приют для детей. Надеюсь, вы понимаете, чьи это дети? Многие женщины идут туда пешком, потому что у них нет денег нанять экипаж. Одни всю дорогу плачут, другие нет, потому что слишком измучены и ожесточены… Мы, воспитанницы, помогали монахиням ухаживать за детьми, и я часто разговаривала с матерями этих несчастных созданий. Если бы вы знали, как трагично складываются их судьбы. Некоторые, правда, пытаются обелить себя и твердят о совращении, но в основном женщины признают то, что имели так много мужчин, что не знают даже, кто отец ребенка. Эти «ночные феи» говорят о жизни безжизненными голосами, идущими из безжизненных душ. Я видела все это собственными глазами и не говорите мне, что я ничего не могу знать о падших женщинах, — на глаза Габриэллы навернулись слезы. — Им нужна помощь! Нужно чтобы хоть кто-то замолвил за них словечко. За них и их ни в чем неповинных детей.

Чтобы отвлечься от тяжелых воспоминаний, девушка принялась перебирать цветы, но воспоминания не отпускали ее.

— Мы учили малышей говорить и самостоятельно одеваться, — продолжала она уже не в силах остановиться. — Мы читали им сказки и разучивали стихи, а со старшим занимались грамматикой и арифметикой. Мальчики из приюта ухаживали за нашим садом, а с девочками мы вместе шили занавески и наволочки. Я очень привязалась к своим питомцам, и мне тяжело было расставаться с ними. Не понимаю, а как же их собственные матери? Я бы никогда не смогла бросить своего ребенка.

Габриэлла низко опустила голову, но Питер все же заметил, что она плачет.

Несколько минут оба молчали, потом Габриэлла встряхнула головой и почти весело заявила:

— У меня будет целая дюжина детишек. Она нашла в вазе место для двух последних цветов, аккуратно собрала обрывки стеблей и листья и завернула мусор в обертку, оставшуюся от букета. Питер, с удовольствием наблюдавший за ее ловкими движениями, ехидно заметил:

— И после этого ты еще говоришь, что совершенно не романтична?

— А причем здесь романтика? — фыркнула она. — Я считаю желание иметь детей самой естественной вещью на свете.

Очистив стол, Габриэлла раскрыла шахматную доску и вопросительно посмотрела на Питера.

— Полагаю, выиграете? Большинство известных мне джентльменов считает себя заядлыми игроками.