Марина Фьорато - Мадонна миндаля

— Этого не будет никогда! — сердито отрезала Симонетта и даже прошла немного вперед.

Манодората слегка улыбнулся, потому что замечал гораздо больше, чем говорил. Он некоторое время шел следом за нею, потом взял ее за руку, повернул к себе и спросил:

— Скажите, синьора, вы молитесь Богу?

— Молюсь ли я?!

— Ну конечно, вы ведь христианка. Значит, вы молитесь Богу и ходите к мессе?

— Да, естественно… то есть всегда раньше ходила…

— И все же сейчас вы ищете мудрость и утешение в античных легендах? Так, может, вам лучше было бы обратиться с этим к своему Богу?

— Но как вы можете предлагать мне такое? Ведь ваш народ столько веков преследовали христиане! И все еще преследуют!

— Причиненный мне ущерб был делом рук человека, а не Бога, — покачал головой Манодората. — Ваша вера поможет вам, если вы к ней вернетесь. А я не испытываю ни малейшей ненависти к вашему Христу. Я ненавижу лишь тех, кто вершит зло, прикрываясь его именем.

Симонетта была потрясена. Она никогда даже не слышала о возможности подобного всепрощения, зато прекрасно понимала, что ни Грегорио, ни Рафаэлла, ни другие жители Саронно, ненавидящие евреев, никогда бы не проявили подобного сострадания к человеку, исповедующему иную веру, и такого понимания его религиозного чувства. Ей страшно хотелось как-то загладить, хоть чем-то искупить то зло, что было причинено этому человеку и его народу, но что она могла сделать?

Манодората внимательно посмотрел на нее. Казалось, его серые глаза прямо-таки читают ее мысли.

— Вы могли бы сделать для меня очень много, и это почти ничего вам не стоило бы. Для начала вы могли бы просто обращаться со мной так, как я того заслуживаю, например, пригласили бы меня в свой дом. Даже столь малые шаги могут постепенно изменить весь наш мир. — И он изящным жестом предложил Симонетте опереться о его руку, одновременно как бы бросая ей вызов и предлагая на деле проявить добрую волю.

Впрочем, она с радостью ухватилась за эту возможность. Так, рука об руку, они и двинулись к дому. И хотя Симонетта прекрасно понимала, что Рафаэлла и Грегорио вполне могли уже вернуться и теперь смотрят на них из окна, ей это было совершенно безразлично. Вместе с Манодоратой она поднялась на террасу и вместе с ним переступила порог своего дома, испытывая в душе безмерную благодарность. И сердце ее, которое то холодело как лед, стоило ей вспомнить о погибшем Лоренцо, то вдруг начинало пылать огнем под взглядами Бернардино, писавшего ее портрет, ее бедное сердце ощутило некое новое, спокойное и теплое чувство: она поняла, что нашла настоящего друга.

ГЛАВА 12

СЕЛЬВАДЖО ГОВОРИТ, АМАРИЯ ВИДИТ

Амария навсегда запомнила тот первый звук, который сумел произнести Сельваджо. К этому времени он прожил у них уже несколько недель и, понемногу выздоравливая, с радостью взял на себя кое-какие заботы по дому, стараясь услужить этим милым женщинам, которые так помогли ему. Пока что он не произнес ни слова, но все его действия свидетельствовали о самых добрых намерениях. Он колол дрова, кормил кур и поросенка и постепенно занял свое место в жизни Амарии и Нонны, причем сделал это столь ненавязчиво и естественно, что они толком и заметить ничего не успели, но, безусловно, знали уже, что стали бы по нему скучать, если бы он вдруг взял и исчез. Обе остро чувствовали его отсутствие, даже когда он просто ходил за водой или на рынок, оставляя их совсем ненадолго. Им хотелось видеть его постоянно, они прямо-таки глаз с него не сводили: Нонна желала видеть в нем своего сына, а Амария смотрела на него с такой любовью и восхищением, которых не могла уже ни скрывать, ни отрицать. Они одели Сельваджо в то платье, что прежде принадлежало Филиппо, готовили ему еду, нянчились с ним, как с малым ребенком, но вскоре он и сам стал заботиться о них с той же нежностью, с какой раньше они заботились о нем. Похоже, Сельваджо не умел ни читать, ни писать, а не только говорить, ибо Амария с Нонной нарочно подвергли его испытанию с помощью деревянной дощечки, на которой писали буквы и слова обгорелым прутиком. Единственные звуки, которые он способен был исторгнуть из своих уст, — это дыхание, все еще слегка затрудненное. Когда они порой сидели у очага, Амария прислушивалась к тому, как воздух входит в его легкие и выходит оттуда с шумом, напоминающим океанский прилив, которого она, кстати, никогда в жизни не видела. Во время таких посиделок у огня в изуродованных руках Сельваджо всегда был какой-нибудь кусок дерева и нож Филиппо. Его, похоже, просто в восторг приводил и рисунок древесных волокон, и возможность держать в руках эту деревяшку и этот нож. Он прямо-таки душой прикипал к тем неуклюжим фигуркам, которые самозабвенно вырезал. Видимо, дерево казалось ему чем-то особенно естественным, реальным, связанным с самой природой. Он работал с таким увлечением, что Нонна и Амария про себя решили, что он, должно быть, в прошлой своей жизни был плотником или столяром. Откуда им тогда было знать, что эта возня с деревом не имеет к его прошлой жизни ни малейшего отношения, что дерево, древесные волокна просто были самой первой вещью, которую Сельваджо увидел, очнувшись в своем новом мире, для своей новой жизни. Сперва, правда, получалось у него плоховато, и грубоватые и кривоватые поделки он попросту бросал в огонь. Но с течением времени умение его возросло, и он на радость Амарии с удовольствием вырезал для нее всевозможные маленькие статуэтки, которые под конец каждого дня она старательно прятала в карман юбки. Амария бережно хранила каждую вырезанную им фигурку и уже весь свой шкаф заполонила этим деревянным народцем, который с каждым днем становился все многочисленнее. Амария могла часами смотреть на Сельваджо, не сводя с него глаз, почти без умолку что-то ему рассказывая и постоянно пытаясь его развеселить. И когда он смеялся — а он постепенно начал смеяться, — то это было довольно странное зрелище, ибо его лицо и тело содрогались в приступах смеха, как и у всех людей, однако ни звука так и не срывалось с его уст.

Но наконец появились и первые звуки. В тот день Сельваджо решил починить дверь. В одной из досок выпал сучок, образовалась округлая дырка, и сквозь это отверстие постоянно свистел ветер. Приколачивая к двери новую дощечку, Сельваджо случайно попал молотком себе по руке и громко вскрикнул от боли. Амария так и метнулась к нему, поскольку он с грохотом выронил молоток, зажимая здоровой рукой вторую, поврежденную руку. Оба были настолько потрясены этим неожиданным криком, что некоторое время смотрели друг на друга, словно не веря собственным глазам, а потом дружно засмеялись: она звонко и мелодично, а он, как всегда, совершенно беззвучно. Затем Амария подвела Сельваджо к очагу, усадила и принялась смазывать целебной мазью поврежденную руку, чтобы остановить кровь, но то и дело просила его, не в силах успокоиться: