Наталья Майорова - Время перемен

Ознакомительный фрагмент

Вся камера считалась коммуной. Безделья не терпели. Целый день в трудах. Утром – занятия. Одни учат, другие учатся. Представь – здоровенный пролетарий с завода сидит решает задачки, пыхтит над грамматикой. Потом часы пропаганды. Сядут парами и бу-бу-бу… Более сознательные объясняют тем, что подичее, суть революционного процесса.

– А ты что же?

– Я попросился к меньшевикам, они попонятнее, и тоже объяснял экспроприаторам, пропагандировал уменьшенную кровожадность, эволюционный подход… Впрочем, их потом все равно всех в расход пустили… Эх… Вечером – развлечения. Я доклад сделал по Канту, прочел реферат по позднему Риму, большевики стоя аплодировали: что-то там, видно, с их взглядами совпало. Танцы, разучивание революционных песен обязательно – я бабушке потом напою, ей понравится, – театральные сцены – тот самый Головлев просто гениально царя Бориса изображал, – пантомима – «Буржуй и пролетарий», рабочие на гребенках играли…

– Ты как будто про сумасшедший дом рассказываешь… – задумчиво сказал Александр. – И сам заразился. Слова как вши или блохи. Перепрыгнули. «Пустить в расход» про убийство чего стоит! Бабушка с кресла упала бы…

– Да нет, ты не понимаешь, это нормальная как раз, сегодняшняя жизнь. – Максимилиан погладил мягкую, слегка отросшую за время заключения бородку. – Ты вот сидишь в углу – никакой, ни о чем, ни к чему. Общительный, как таракан запечный, и черный, как картошка печеная. Прежде, помню, не был таким. Отчего так?

– Картошка испеклась в огне, – невесело усмехнулся Александр.

– Ты имеешь в виду пожар в Синих Ключах? Гибель твоего опекуна и девочки Любы? – серьезно переспросил Максимилиан. – Это ужасно, конечно. Но надо жить дальше. Здесь и сейчас, а не в прошлом и пыльных фолиантах.

– Я пытаюсь… Но там, в прошлом, в углях Синих Ключей осталось еще кое-что, чего ты не знаешь.

– Мне надо знать?

– Нет. Нет, решительно.

Глава 2,

в которой Люша начинает вторую тетрадь дневниковых записей и описывает свое знакомство с Александром Кантакузиным

Мой первый дневник пропал. Скорее всего, я выронила его где-то на Пресне, когда штурмовали баррикады. А может, он выпал, когда студент тащил меня к себе домой. Жалко ли мне пропажи? Даже не знаю, ведь само письмо уже сыграло свою роль – вытянуло из моей памяти и смотало клубок воспоминаний.

Но сохранилась привычка писать, вспоминать, раскручивать назад ленту времени. Это мой, уже испробованный способ удержать свое прошлое. Оно еще понадобится мне. Когда? Когда я вернусь домой. Это обязательно будет, потому что Синие Ключи принадлежат мне. Я, конечно, никогда об этом не забуду, но нужны и детали.

Поэтому купила в мелочной лавке новую тетрадь и продолжаю вспоминать и писать.

Уже осень. Но тепло. Я забираюсь на холм над Удольем и думаю, сидя на нагретом за день камне. Вместе со мной греются две ящерки – большая и маленькая. Они как будто сделаны из старых гобеленов и колышут сухими боками. У них быстрые язычки. Мне нравится думать, что это мама и дочка. Солнце уже садится. В его золотых лучах плавают и кричат журавли. Им скоро улетать.

Отец утром не стал учить меня. Он сел в кресло, взял в руку бронзовое пресс-папье в виде ассирийского воина и сказал:

– Завтра в Синие Ключи приедет молодой человек. Его зовут Александр Кантакузин. Он будет здесь жить.

– Долго? – спросила я.

Отец никогда не докладывает мне о гостях усадьбы. Но обычно я знаю о них еще прежде, чем они появляются в доме. Слуги всегда болтают. Лукерья готовит много еды. Ей кажется: если гости сразу по приезде не поедят до тошноты, наступит катастрофа. Мне нравится сидеть в широком вазоне на въезде в поместье и смотреть, как среди полей в облаке пыли едет посланная отцом карета или вокзальный тарантас. Некоторые гости из Калуги приезжают в своих экипажах. Когда они приближаются и едут мимо, я сижу неподвижно и даже не моргаю. Гости как лягушки: если червяк или комар не пошевелится, они его не видят. Как-то одна подслеповатая, но наблюдательная дама все-таки спросила за обедом:

– Любезнейший Николай Павлович! У вас там на въезде в аллею парные вазоны. А куда вторая скульптура-то подевалась?

– Какая скульптура? – не понял отец.

– Ну такой симпатичный курчавый арапчонок сидит, поджавши ножки…

Не знаю, как отец ей объяснил, но я вечером в зале для веселья показала всем натурального арапчонка. Вымазалась сажей, разделась догола, вставила в уши и в нос кольца, в волосы – цветы и перья, повязала на пояс лыковое мочало, повесила на шею все нянины бусы разом. И спела, и станцевала – настоящие негритянские танцы, как мне казалось (я ориентировалась на картинки в журналах, и вроде бы все было похоже). Но дама почему-то зажимала уши руками и нюхала соль из хрустального флакона. Да и отцу как будто бы не понравилось.

– Всегда, – сказал отец. – Александр будет жить с нами всегда. Правда, он будет часто уезжать в Москву – учиться в гимназии, а после – в университете.

– Как это – всегда? – удивилась я.

– У него недавно умерла мать. А отец скончался еще прежде. Он сирота. Я принял над ним опеку.

– А… а… – Я не могла сообразить, что мне следует спросить. – А почему?

– Потому что он родственник моей первой супруги – Наталии Александровны.

– О! – Это мне понравилось. – Он такой же красивый, как она?

– Ну, мне трудно судить… – улыбнулся отец. – Кажется, он вполне привлекательный внешне юноша. А для тебя это важно? – спросил он в свою очередь.

– Не знаю. А где он будет спать?

– В южном крыле. Там сейчас Настя с Феклушей готовят для него комнату.

– Мне можно посмотреть? – попросила я.

Я подумала, что в подготовленной для нового жильца комнате уже должно «завестись» что-то такое от будущего приезда Александра, и я непременно сумею это «что-то» уловить.

– Не стоит тебе у них под ногами мешаться, – сказал отец. – Завтра он приедет, и ты все узнаешь.