Патриция Поттер - Радуга

Внезапно Кэм улыбнулся:

— Женщина… хорошенькая… Но много хихикает. Квинн выгнул дугой бровь над одним из своих темно-синих глаз:

— Она далеко едет?

— В Виксбург. — С кем?

— С ней пожилая дама и служанка.

— А служанка хорошенькая? Теперь Кэм смотрел вопросительно.

— Служанка, — повторил Квинн. — Должна быть причина, по которой эта компания привлекла твое внимание. Обычно ты не подсказываешь мне, на каких дам смотреть.

Улыбка Кэма стала шире.

— А мне обычно и не надо этого делать. Вот, совсем недавно…

Кривая усмешка Квинна была быстрой, как ртуть. Быстро появилась, еще быстрее исчезла.

— А что насчет ее хозяйки? Спорю, ты уже выяснил ее имя.

— Некая мисс Ситон. Мисс Мередит Ситон.

— Мередит Ситон, — в голосе Квинна слышалось удивление.

— Вы знаете ее?

Взгляд Квинна смягчился, когда он вспомнил июньский день около шестнадцати лет тому назад. Или это было еще раньше? Казалось, ту жизнь, до Австралии, отделяли от него не годы, а века. Ему тогда был двадцать один год, и перед тем, как отправиться в Европу для завершения образования, он с отцом поехал в гости на плантацию Ситон. Мередит Ситон была очаровательным ребенком — немного застенчива, но сияющая как новая серебряная монетка. Он сделал ей качели и был удивлен ее благодарностью, словно до него никто не был с ней ласков. Вернувшись в Америку, он слышал, как Мередит однажды упоминал его брат, и, очевидно, она очень переменилась с тех пор, как он знал ее милой малышкой.

— Я встречался с ней как-то… много лет назад, — сказал Квинн. — Мой брат ведет ее банковские дела. Он не очень хорошего о ней мнения. Пустоголовая флиртующая девица, у которой деньги текут как вода, — говорит брат. — Квинн усмехнулся. — Совсем как я. Меня он тоже не одобряет. Он почти сходится с тобой в этом. Говорит, что она была бы очень милой, если бы научилась одеваться.

В его легкомысленных словах послышалась нотка боли, и он перестал улыбаться. Квинн хорошо понимал, что брат не одобряет его образ жизни. Хотя Бретт мало с ним говорил, Квинн знал, что его считают игроком, бабником и расточителем, недостойным своего отца, который потерял из-за него состояние.

На его губах появилась кривая усмешка. Разочарование брата было главной частью шарады. Он попытался стряхнуть грусть.

— Ну что ж… Я бы встретился с этими дамами. Кэм, почему бы не пригласить молодую леди и ее компаньонку за мой стол сегодня вечером?

— Я прослежу за этим.

— А также этих двоих, подозрительных.

Кэм кивнул, ничуть не задумываясь над странным подбором гостей за обедом. У капитана Девро всегда была причина поступать так, а не иначе. Даже если нельзя было ее сразу понять.

— Позаботишься обо всем?

— Да, капитан. — Это было сказано с терпеливым снисхождением, но Квинн вздохнул, уловив оттенок дерзости

— Мне надо было бы оставить тебя в Новом Орлеане на аукционе.

— Да, сэр, капитан, сэр, — ответил Кэм, размышляя о том что тот день был счастливейшим днем в его жизни, полной до этого несчастными днями.

Их глаза, в которых стояло воспоминание той сцены, встретились, а затем лица их одновременно стали бесстрастными, так как они оба были очень хорошо этому обучены. Ничего больше не говоря, Кэм повернулся, вышел, слегка прихрамывая, и закрыл за собой дверь.

Мередит наблюдала, как новая служанка аккуратно распаковывала ее одежду. Ища одобрения, девушка постоянно оглядывалась на свою хозяйку, и Мередит успокаивающе кивнула.

Но сама Мередит никак не могла избавиться от преследовавшего ее гнетущего чувства.

Это было еще одно бесполезное путешествие в поисках Лизы. Усилия обнаружить ее местонахождение по-прежнему не давали результатов. Но она нашла Дафну, а Дафна, похоже, нуждалась в ней не меньше, чем Лиза.

Ее новая служанка была похожа на испуганного кролика. Она находилась в тюрьме для рабов, дожидаясь аукциона, когда частный детектив, действовавший по поручению Мередит, доложил, что в тюрьме содержится девушка-мулатка, и Мередит в поисках Лизы отправилась туда, пользуясь отговоркой, что ей якобы нужна новая служанка.

Мередит вела поиски своей единокровной сестры в течение трех лет, с тех пор, как у нее появилось достаточно свободы, чтобы заниматься этим. Но она билась головой о стену. Никто ничего не знал о Лизе, светлокожей негритянке-рабыне.

Мередит оплакивала свою подругу детства с того самого дня, как продали Лизу, и поклялась отыскать ее и любым способом освободить. Как помогала освобождать других. Как планировала освободить еще многих.

Но мулатка в Новом Орлеане оказалась Дафной, а не Лизой. Мередит лишь взглянула на перепуганное лицо девушки и тут же купила ее. Ей не хотелось расспрашивать бедную девушку о прошлом. Лицо Дафны сказало ей больше, чем хотелось бы знать.

Ее компаньонка этого не одобрила, она вообще многое не одобряла. Но Мередит было двадцать четыре года, у нее были собственные деньги, и она “просто очень любила ездить в гости”. Все, что мог сделать ее брат, это отправить с ней тетушку жены и надеяться, что Мередит не опозорит его семью.

Мередит догадывалась, что самой заветной мечтой Роберта было выдать ее замуж. Желательно, за одного из владельцев плантаций, желательно — за Гилберта МакИнтоша, чья плантация соседствовала с их собственной.

Чтобы как-то избежать этого, Мередит часто выезжала в гости, заявляя, что присматривает возможных женихов. Это была причина не хуже других, и Роберт охотно ее принял, желая избавиться от сестры, от ее глупого хихиканья и странных выходок. И от ее упражнений в рисовании. От ее “дурацких безобразий”, как — Мередит однажды услышала это — он выразился в разговоре с женой. Все это выглядело весьма странно, особенно то, что она спихивала свои работы друзьям и даже просто знакомым.

Мередит знала, что ее эксцентричность Роберт приписывал тому случаю в детстве, когда она упала с дерева и два дня пролежала без сознания. Когда она очнулась, то уже не была прежней. Она стала замкнутой и молчаливой, и походила на тихую тень прежней Мередит, которая часами сидела над книгами и мало разговаривала с другими. Затем Мередит отправили в закрытую школу при монастыре в Новом Орлеане, где она провела десять лет. Только два раза за все это время она приезжала домой: на те злополучные каникулы перед Рождеством и на похороны отца.

Когда в возрасте восемнадцати лет она вернулась домой, ее темно-карие глаза по-прежнему хранили какие-то секреты но семья нашла ее веселой, даже капризной. Она хихикала и бесцельно болтала, и никто, казалось, не замечал, никто на это не обращал внимания, потому что никому не было дела.