Белокурый: Права наследства - Илона Якимова
— Если вы утонете, придется мне вас отпеть и похоронить с надлежащими почестями. МакГиллан, ты умеешь плавать?
— Приходилось, ваше преподобие.
— Ну, так лезь в воду, лови нашего графа, коли пойдет ко дну.
Соленая тьма охватила торс, плечи, за ноги потянула вглубь, холодом обожгла кожу головы, а после он оттолкнулся от дна, выскользнул на поверхность, задыхаясь, увидел небо. Но повторил назавтра, еще силком, потом втянулся, а после и полюбил, с весны до лета, почти до середины осени спускаясь к песчаным отмелям ежедневно, хотя и право на бадью с горячей водой сохранил себе тоже, впрочем, епископ и не настаивал на отмене. Джон Хепберн вообще понимал границы дозволенного в том, чтоб дожать без перегиба, без слома. А еще он влезал в душу почище змея-искусителя, он сам и был тот змей. Они тогда говорили больше, чем во всю оставшуюся жизнь — и потому что не было у графа другого собеседника, и потому, что ранее не было собеседника такого.
— Лэрда могут бояться, и лэрда могут любить. Любовь приятнее, но страх куда надежнее, — поучал дядюшка. — Ты, судя по твоему характеру, выберешь любовь, но и страхом пренебрегать не следует. Ибо в нашем краю всегда может найтись сосед, который для виллана пострашнее, чем ты…
Нечто подобное после, в зрелом возрасте, Патрик прочитал у одного флорентийца, но в глубине души все равно осело воспоминание, что эти максимы изобрел железный Джон Хепберн.
— И вот что еще… грозиться бессмысленно. Люди в наших холмах на угрозы неподатливы. Врагов надо уничтожать. Если колеблешься между казнью и камерой в замковой тюрьме, убей. Даже возможный выкуп не всегда оставляет основание для помилования…
Он говорил это между делом, среди занятий по теологии или латыни, в перерывах на отдых в мечевом бою — Патрик еще иногда дрался с Хеем, но постоянными его партнерами стали Брихин и герр Хаальс — пока МакГиллан натирал ушибы графа мазью от синяков, промокал разбитую губу или бровь. Патрику порой прилетало от дяди и кулаком в лицо — в то самое лицо, на которое уже начали заглядываться девчонки — но не было запрета вернуть то же самое и Брихину, хотя Патрик, сколько не пытался, так и не смог достать до епископской физиономии.
— Оскорблять нельзя. Так уж мы, приграничные, устроены, что унижения помнятся в поколениях, порождая «кровную связь» — и за твое мимолетное слово зарежут твоего потомка лет пятьдесят спустя. Поэтому следи за языком. Нет, оскорблять нельзя. За оскорбление обиженный будет стремиться отомстить любой ценой, даже если сейчас он в грязи, а ты на коне. Не может отомстить только мертвец. А мертвец, как известно, на вороту не виснет… если думаешь — унизить или убить? — убей.
Убей — первое и последнее заветное слово Хепбернов, и оно всегда незримо витало меж дядей и племянником в разговорах.
— То, чего не понимаешь или не знаешь — спрашивай, расскажу. Если стыдно спросить — спроси все равно, лучше знать наверняка, чем стыдиться и догадываться. И уж поверь, после того, что я слыхал на исповеди в Хермитейдже — когда тамошний капеллан захворал, прежде чем отдать Богу душу, и ко мне приходили ребята нашего Болтона — меня мало чем можно уже смутить, и вряд ли ты придумаешь какой-нибудь действительно стыдный вопрос. И — да, кстати, у меня есть право исповедать, так, на всякий случай… вдруг чем пожелаете поделиться, ваша милость.
— Ээээ… ваше преподобие… — Патрик не знал, куда девать глаза. Не исповедаться ли Брихину в самом деле в том, как нестерпимо порой хочется его придушить?
Левая бровь епископа поползла вверх, он смотрел прямо в лицо племяннику, забавляясь его смущением:
— А ты еще не научился врать на исповеди? Очень полезный навык, рекомендую. Но не тренируй его, пожалуйста, со мной — больше времени потеряешь… не бойтесь, граф, я догадываюсь, что есть вещи, о которых вы не желали бы ставить меня в известность. Можете сохранить своего исповедника либо ходить к исповеди после воскресной службы в соборе — так или иначе, всерьез или напоказ, но приор должен подавать всем пример благочестия.
И приор Сент-Эндрюса, присутствуя на мессе, на самом деле про себя горячо молился на гэльском своей покойной кормилицы — теми самыми, первыми словами, запавшими на заре юности в душу и в память.
28
Прошло с полгода после того, как в замок Сент-Эндрюс вселился молодой Джон. За эти полгода Патрик Хепберн вымахал почти до взрослых статей, и ростом был уже выше дяди. За эти же полгода он успел оценить железного Джона, ощущая его каждодневную поддержку вовсе не по семейному теплу отношений, а именно как в нужный час подставленное плечо. Теперь они отдыхали на траве под яблонями после утреннего боя. Патрик растирал ушибленную лодыжку — неудачно подвернул ногу при падении.
— Мне будет не хватать этого времени, — неожиданно сказал Брихин. — Давайте-ка сюда ваше сиятельное копытце, граф…
Ловкие, сильные пальцы епископа разминали растянутую мышцу, и порой Патрику хотелось скулить от боли, но он воздерживался, опасаясь дядиной насмешки. В опытных руках Брихина первая боль ушла, уступив место теплу. Ну да, их же учат целительству в монастыре, подумал Патрик… и ошибся, потому как-то был исключительно приграничный опыт Джона Хепберна.
— Да, мне будет не хватать всего этого, и наших утренних схваток, в том числе, — повторил Джон. — Вряд ли кто из прихожан в Брихине составит мне компанию на помахать мечом, еще отяжелею и расплывусь, боже упаси… К слову сказать, я вами доволен, граф. Последнее ваше упражнение в греческом вполне приемлемо.
Это была высшая похвала в устах епископа. Брихин приохотил племянника еще и к греческому, кроме латыни, и самое злое его, любимое упражнение состояло в том, чтобы задать к переводу отрывок с шотландского на латынь, а латыни — на греческий, с греческого — на английский, а затем сравнить первый и четвертый вариант…
— И никаких диких выходок… — продолжал Джон, разминая ногу племянника. — Или о новых из них я просто пока не осведомлен? Уж не знаю, ради меня вы стараетесь или ради моего палача, но результат мне нравится.
— Ради себя, — буркнул Патрик. Они с Роном только чудом не напустили в спальню епископа помойных крыс — к сожалению, не поймали в нужном количестве, но
