Сьюзен Виггз - Волшебный туман

— Куда это ты? — требовательно спросил он.

— Отдать свой голос.

— Женщины не имеют права голоса.

— Возможно, все изменится, как только Кэтлин станет главой Макбрайдов. — Мэгин взяла факел.

— Только подойди к огню, — предупредил Логан тихим зловещим голосом, — и я никогда не приму тебя обратно.

Мэгин задержала на нем взгляд. Ее лицо побледнело, но рука не дрогнула, когда она поднесла факел к огню и крикнула:

— Макбрайд!

Симус поднял стакан.

— Доброго всем здоровья! — провозгласил он. — И пусть мы станем в семь тысяч раз здоровее и счастливее, чем сейчас!

Гордость охватила Кэтлин. Испытывая душевный подъем, она раскинула руки, как бы собираясь обнять всех мужчин, женщин и детей, находящихся в зале. Даже Хокинса. В особенности Хокинса.

Люди сгрудились вокруг нее, поздравляя и напутствуя ее. Наконец к ней подошел Логан. Он поклонился и пожал ей руку в своей привычной манере. Кэтлин не успела почувствовать облегчение, так как в следующий момент его слова показали неискренность его действий.

— Я никогда не прощу тебя, Кэтлин Макбрайд, — прошептал он. Каждое слово было подобно капле яда, причиняло ей острую боль и наполняло сомнениями.

Но, когда ушел Логан, остался Хокинс. Ее враг, ее пленник, ее защитник. Он также пожал ей руку. Его рука была мозолистой, стертой грубой веревкой и тяжелой работой. Кэтлин слегка вздрогнула от его прикосновения.

В его взгляде она увидела мечтательность и таинственность, которую ей, несмотря ни на что, хотелось разгадать. У него были очень странные глаза. В какой-то момент в мерцающем свете факелов ей показалось, что она видит две души, запертые холодной пеленой его серо-зеленых глаз: душу убийцы из армии круглоголовых и душу человека милосердного.

— Ты еще не поужинала, — напомнил он ей. — Я больше не голодна.

— Выйди со мной во двор, Кэтлин, подальше от этой толпы.

— Вы не гость, а пленник, — напомнила она. — И все же почувствовала тягу к нему, охваченная незнакомым влечением, подобным тому, с которым моряк гонится за призрачным горизонтом.

— Понятно. — Уходя, он потащил за собой железный шар.

— Подождите, — услышала Кэтлин свой голос. Он обернулся. Великий Иисус, каким он был открытым и расположенным к ней. — Я… мне необходимо подышать свежим воздухом.

Они вышли в вечернюю прохладу. Беспокойный ветер шумел в листьях низкорослого вечнозеленого дуба, задевая его кривыми ветвями за стену. От конюшни доносилось ржание заводимых туда на ночь лошадей. Было слышно, как в зале Том Генди сочиняет очередную сказку, которая обещает захватить слушателей на долгие часы.

— Почему вы назвали меня? — спросила Кэтлин.

— Потому что ты сама не могла этого сделать. А ты хотела, Кэтлин Макбрайд, очень хотела. Я видел, как это желание светится в твоих глазах. Меня удивляет, что никто из ваших людей этого не заметил.

Его слова были волшебными. Могущественная сила, заключенная в них, убеждала ее в том, что она должна верить ему и благодарить Бога и всех святых за то, что он облек в слова ее заветное желание. «Но он лгун», — напомнила она себе.

— Англичане никогда ничего не делают без выгоды для себя, — сказала она. — Вам что-то нужно, и вы надеетесь получить это от меня.

— Конечно, — с готовностью согласился он.

— Свободу?

— Правильно.

Однако его глаза сказали ей, что он хочет гораздо большего, чем просто свободы.

— Я не могу дать вам ее. Вы предатель, и я не доверяю вам.

Его глаза сверкнули в темноте. От гнева? От боли? Его мысли было так же трудно прочесть, как увидеть луну сквозь тучи.

— Хорошо, Ваше Высочество, — произнес он. — А вы как думаете, почему я хотел, чтобы избрали вас?

— Вы думаете, что вам будет лучше, если я буду стоять во главе клана. Вы уверены, что избрание женщины в руководители ослабит Макбрайдов.

Его губы сложились в насмешливую улыбку.

— Давай разберемся. Ты тащила меня на веревке несколько миль, бросила меня связанным и беспомощным, а сама отправилась на захват продовольственного обоза, затем приковала к пушечному ядру. Я знавал закаленных в боях генералов, которые мягче обращались со своими пленниками.

Внутри нее шевельнулись угрызения совести, усиливавшиеся по мере того, как верх в ней брала женская мягкость. Однако она не показала, что его слова ранили ее. Когда придет Алонсо, именно он раскрепостит внутри нее женщину.

— Что ты собираешься делать со мной, Кэтлин? — спросил Хокинс.

— Пока не знаю. Может быть, стоит взять за вас выкуп у мясника Кромвеля?

Его красивые черты лица застыли от ярости.

— Не отправляй меня к Кромвелю. Ты сделаешь большую глупость, если отправишь.

За холодной внешностью она почувствовала настоящее отчаяние. По-видимому, Кромвель не испытывал жалости к людям, позволившим взять себя в плен.

— Это может оказаться полезным для вас.

Выражение его лица внезапно смягчилось. Протянув руку, он погладил ее подбородок.

— Я мог бы оказаться полезным для тебя, Кэтлин Макбрайд. Я мог бы дать тебе то, что тебе нужно.

Его слова прозвучали многозначительно, но она не хотела обдумывать их сейчас.

— Что мне нужно, — сказала она, отодвигаясь от смущающего ее прикосновения, — так это, чтобы вы дали мне несколько ответов, мистер Хокинс. — Она пересекла двор, все время ощущая на себе его неотрывный взгляд, и остановилась, опершись двумя руками о колодец. — Разве англичане не карают смертью дезертиров?

— Я думаю, это обычное для них наказание.

— В таком случае, вы не дезертир и никогда им не были, — резко заключила она. — Вы приходили шпионить за нами, не правда ли?

Глядя на нее, Весли глубоко вдохнул резкий солоноватый воздух и продолжал молчать, размышляя над событиями, которые привели его к нынешнему положению.

«Может быть, судьба?» — удивился он. Нет, его собственное безрассудство. Чтобы отыскать начало, он вернулся мыслями в прошлое.

Священников было так мало в Англии, что, будучи даже начинающим новообращенным, он исполнял обязанности духовного пастора. Кочевая жизнь была трудной, соблазнов было много. В Хай-Уикоме он свернул со своей праведной тропы и уложил в постель женщину по имени Анабель Ним.

Несколько месяцев спустя, по возвращении в город, его встретила леди Анабель с большим животом, в котором вынашивала его ребенка, и выражением осуждения на лице. Анабель умерла при родах. Ее родители, вне себя от горя, бросили ребенка на руки Весли и осудили священников-развратников.

Те первые месяцы остались в памяти Весли как дни неистовой деятельности. Наняв неряшливую глупую кормилицу, он уволил ее, как только Лаура смогла пить коровье молоко. Когда люди требовали ответа на вопрос, что пастор имеет общего с ребенком, он выдавал ее за подкидыша. В конце концов, он почувствовал к ней глубокую отцовскую привязанность, которая переросла в сильную любовь.