Юрий Татаринов - Посланник Аллаха

Убийство Швейбана вызвало новую волну недовольства подданных Баты-хана. Это был тот редчайший случай, когда деяние светлейшего встретили с осуждением. Воины затаились. Они собрались вокруг костров и весь остаток дня, а затем и вечер, обсуждали случившееся. Глядя на притихшую долину, можно было подумать, что в стане траур, как после неудачного сражения, унесшего тысячи жизней. Те, кому в тот день выпадало встретиться с ханом, прятали глаза, старались поскорее покинуть его общество...

Тем временем тело несчастного наместника было обмыто и уложено в саван. По закону Орды погибшего следовало похоронить в день смерти. Поэтому сразу после поединка по распоряжению приближенных светлейшего выслали отряд, которому вменялось в обязанность найти холм повыше и выкопать на его вершине могильную яму.

Место нашли в непосредственной близости от долины. Так захоронение Швейбана стало основой для нового кладбища.

К вечеру того же дня тело отвезли на холм и закопали. Только после этого воинам разрешили посетить последнее пристанище молодого наместника.

К могиле потянулась длинная, нескончаемая вереница всадников. Люди подъезжали к могиле и, достав мешочек с родной землей, жертвовали горсть Швейбану. Эта земля была им дороже золота... К закату на могиле вырос заметный курган. Сухая, пропахшая потом землица с родины обещала Швейбану вечную память его земляков. Смелость молодого наместника, его ловкость и веселый нрав и, конечно, безвинная смерть давали повод называть его героем. Уже теперь о нем слагали легенды...

Угадывая настроение наместников и простых воинов, хан уединился в шатре. Разум подсказывал бедняге, что он совершил непростительную ошибку: пойдя на поводу у самолюбия, пошатнул уверенность людей в том, что он всегда прав. Только теперь, когда Швейбан был в могиле, хан пожалел, что расправился с ним...

На какое-то время красавица Эвелина была забыта... О ней заставила вспомнить необходимость: следовало усилить охрану шатра бедняжки — обозленные воины могли расправиться с несчастной по собственной инициативе.

Ночь прошла спокойно.

Рано утром, еще до восхода солнца, когда светлейший умывался, к нему зашел слепой.

— Повелитель, — сказал он, — ты должен принять какое-то решение в отношении этой девицы. Если не убьешь ее сам, за тебя это сделают другие. Ночью в ее шатер пытались проникнуть дважды. Я принужден был лично караулить у порога. И сделал это лишь потому, что не желаю стать свидетелем нового твоего наказания. Самое время позаботиться о мире. Иначе мы перебьем друг друга.

Слепой вскоре ушел. Угадав, что никто не понимает состояния его души, светлейший обхватил голову руками и повалился на ложе. Он чувствовал, что не способен поднять руку на пленницу...

Часом позже он решил наведаться к ней.

Направляясь к наложнице, светлейший не имел какого-то твердого решения. Хотя не исключал возможности, что в пылу гнева может убить ее.

Войдя в шатер, Баты-хан сначала никого не увидел. Лежанка под балдахином была застелена. В углу стоял знакомый чан. Не имелось никаких признаков того, что им пользовались. Светлейший заволновался: он вдруг подумал, что пленница сбежала. И только услышав сопение за ширмой, понял, что красавица прячется. Чувство жалости охватило его.

— Несравненная моя! — позвал он.

Добрую минуту после этого в шатре царила гробовая тишина. Не стало слышно даже сопения. И тут светлейший отчетливо различил писк — это не выдержал, заплакал мальчик...

Хан решительно шагнул к ширме и отставил ее.

Пленница сидела на ковре, поджав ноги. Смотрела куда-то в угол.

А рядом, обхватив мать за шею, стоял и таращил на вошедшего большие и ясные, как у матери, глаза мальчик...

Они разглядывали друг друга долгую минуту — величавый бородатый хан, повелитель народов, и маленький, щуплый, большеглазый мальчик...

Потом светлейший перевел взгляд на пленницу. В глазах его несравненной читалось все то же — упрямство. Казалось, строптивая собиралась бросить хану: «Даже не старайтесь, мой господин, сердце мое не будет принадлежать вам!» Заглядевшись на недотрогу, повелитель забыл о своем намерении расправиться с ней. Вновь его охватил благоговейный трепет желания. Не выдержав, бедняга опустился на колени и протянул руки.

— Посмотри на меня, звезда моя! — попросил он тем униженным и одновременно полным нежности голосом, который говорил об искренности и чистоте его намерений. — Не гневайся! Я пришел не упрекать тебя — но искать мира с тобой! Сбрось страх и отчуждение! — Посмотри на меня ласково — и начнем все заново! Отныне не будет такого твоего каприза, которого бы я не удовлетворил! Только не сердись, не раздувай щечки!

Даже мальчик, который сначала, очевидно, имел намерение заголосить, притих, услышав эти слова. Страх в его глазенках сменился удивлением.

Но упрямица и не думала реагировать на ласку светлейшего. Она, как тот каменный сфинкс, продолжала молча взирать куда-то в сторону, всем своим видом давая понять хану, что не собирается поддаваться на его уговоры.

Так и не дождавшись ответа, светлейший поднялся и отошел в сторону. Боль в ноге с неожиданной силой напомнила о себе — хан простонал... Упрямство возлюбленной, ее бесстрастие рушили всякие его надежды.

— Не понимаю, — наконец тихо сказал несчастный. — Я не сделал тебе ничего худого! Напротив, как мог, старался радовать тебя! Обещал сделать тебя царицей — и готов исполнить обещание!.. Прости, но большее не в моей власти!

Он подошел к ней, спросил:

— Что с тобой, несравненная? Ты боишься меня?..

Пленница не ответила. Зато мальчик, чувствуя состояние матери, вдруг захныкал. Казалось, бедняжка пытался уговорить ее: «Не молчи, мамочка! Поговори с дядей!..»

— Тебе нечего меня бояться, — тем временем продолжал светлейший. — Я люблю тебя и не сделаю тебе худа! Хочу, чтобы ты вернулась ко мне! Хочу, чтобы ты поняла меня и полюбила!

Его искренность могла бы растрогать самого бездушного. Ребенок, слушая хана, наконец расплакался. Неожиданно пленница вздохнула и стала гладить мальчика по голове. Вялые, непослушные мысли ее и измученная воля мало-помалу оживали, а тень страха и презрения отступала.

— Люблю тебя! — повторил хан. — Я увезу тебя в свою страну и сделаю первой из жен! Ты будешь царицей! Народишь мне детей! И эти дети будут править после меня нашей державой!

Водопад фантастических обещаний наконец пробудил красавицу. Уже не сомневаясь в том, что хан не сделает ей плохого, она устремила свой взгляд на него и вдруг зло, словно ощерившаяся собака, огрызнулась:

— Скорее я удавлюсь, порежу вены себе, чем соглашусь быть вашей!..