Евгения Марлитт - Служанка арендатора

Она вдруг умолкла, пораженная тем, что при ее словах девушка повернулась спиной, сдернула с шеи платок и накинула его себе на голову.

– Что ты, монахиня, что ли, что прячешь лицо свое от людей? – негодующе воскликнула толстушка. – Какая беда, если я заглянула тебе в лицо? Подумаешь, святоша! Скажи, в доме лесничего ты тоже так стыдлива?

Громкое восклицание Луизы прервало эту гневную речь…

От быстрого движения девушки слабо завязанная на шее бархатная лента развязалась и соскользнула на ковер.

Маркус, напряженно следивший за лентой, поспешно нагнулся и поднял ее с пола. На ней висела золотая монета, при виде которой Луиза радостно воскликнула.

Служанка обернулась и спокойно сказала:

– Это мой дукат!

– Твой? – воскликнула Грибель, отстраняя Луизу и рассматривая золотую монету. – Откуда у тебя может быть такая дорогая вещь? Этот дукат принадлежит моей дочери, что верно, как дважды два – четыре! Признайся, ты его нашла, – и в этом нет ничего дурного, – дукат в поле, вероятно, соблазнилась хорошенькой вещицей и оставила, убедившись, что она к лицу тебе!

Девушка побледнела до синевы.

– Носить найденную вещь, все равно, что украсть ее, – гневно сказала она.

– Кто говорит про воровство? – возразила толстушка. – Я прожила жизнь и с первого взгляда вижу человека насквозь! Если бы ты умела воровать, ты не была бы так одета. Но ты молода, красива и тщеславие извинительно в тебе, и я не упрекаю за это. Но я, очень рада, что дукат нашелся! Такие старинные фамильные вещи не часто встречаются, это говорила сама покойная барыня, когда в день конфирмации надевала дукат на шею моей дочери. Это было так торжественно, что при одном воспоминании дрожь пробегает по телу… Бери, Луиза, дукат и смотри, завязывай покрепче теперь.

– Этот дукат не может принадлежать вашей дочери: в таком случае, она носила бы чужое украшение, – решительно заявила служанка. – Дукат принадлежит мне уже много лет, – обратилась она к помещику, – а раньше принадлежал жене главного лесничего. Посмотрите на чеканку: это одна из первых сицилианских монет двенадцатого столетия.

– Совершенно верно, – подтвердил Маркус. – Я знаю эту монету, на ней есть надпись по латыни: „Sit tibi, Christe, datus“.

„Quem tu regis, iste Ducatus“, – закончила девушка латинскую фразу.

Молодой помещик улыбнулся и подал ей дукат.

– Мне не надо было этого доказательства. Меня только удивляет, что у вашей госпожи бывают припадки великодушия, когда она украшает свою служанку ценными вещицами, оставшимися ей на память от покойной приятельницы.

Девушка побледнела, но молча надела ленту на шею и завязала.

– И я должна терпеть подобную несправедливость? – возмущенно воскликнула Грибель. – Я должна спокойно смотреть, как служанка судьи на моих глазах надевает тот дукат, который Луиза носила три года на своей шейке? И это лишь потому, что та гордячка настолько хитра, что заучила стихи, выбитые на монете? Я, конечно, простая немка и не понимаю тарабарщины французского кваканья…

– Да это по латыни, мама, – засмеялась Луиза, обнимая мать.

– Отойди, лиса, тебе не удастся уговорить меня, – сердито бросила толстушка. – Мне все равно, на каком языке это, но с вашей стороны нехорошо, господин Маркус, отдавать предпочтение первой попавшейся девчонке передо мной, честной женщиной! К тому же, и вы – не царь Соломон, чтобы решать дела без доказательств! Чего вы улыбаетесь? – сердито прибавила она. – Девчонка говорит, что дукат принадлежит нашей покойной барыне, но она поступила к судье уже после того, как похоронили старую госпожу. И, пожалуйста, не считайте меня глупой: ей дукаты не сыпались с неба, чтобы она дарила их девчонке, которая живет в услужении. Да и сколько дукатов могло быть, по-вашему, у старой дамы? Ими не увешивают всю шею, и носят обычно только один!

– Носят также и девять на золотой цепочке, какая есть и в наследстве тетушки, уважаемая госпожа Грибель, – полусердито, полунасмешливо заявил Маркус, перебивая ее. – Я вам представлю эту цепочку, и вы сами убедитесь, что на ней не хватает двух монет. И нет никакого сомнения в том, что одна из них была подарена на мызу. Разве вы не знаете, что на мызе живут люди, которые были близки покойной?

– Это мне хорошо известно! Итак, действительно, девять монет на одной цепочке и все совершенно одинаковые? – спросила она неуверенно и смущенно. – Но я не знала, – сказала она, пожимая плечами, – что на цепочке было девять одинаковых монет, так что извините. Наша старая барыня не любила наряжаться, а золотые вещи и вовсе не надевала. Да и для чего она стала бы это делать, если гостей она не принимала, и во время тильдорского храмового праздника не было никаких приготовлений в „Оленьей роще“. И я согласна, что другой дукат достался жене судьи или может быть барышне Франц… Но как он мог попасть к служанке, вот немаловажный вопрос? – продолжала толстушка. – Не объяснишь ли ты мне, девчонка, – обернулась она через плечо к девушке. – Как это дамы на мызе разрешают тебе носить их украшения, да еще и в будни, во время полевых работ? Или ты полагаешь, что дукат очень пристал к твоему внешнему виду? – с досадой закончила она.

– Но, мама! – кротко прервала ее Луиза с нежным упреком. Глаза молодой девушки не отрывались от служанки, которая при всех унижениях, какие она должна была терпеть, ни на миг не потеряла своей гордой осанки. – Это так оскорбительно – ты обычно так добра и сострадательна, и не можешь видеть мокрых глаз! Дамы на мызе в любом случае подарили дукат!

– Подарили! – сердито повторила г-жа Грибель. – Господи, на мызе, где скудная кухня, где после обеда не могут и кофейник на огонь поставить, где старый барин ходит в халате, на котором столько заплат, что он больше похож на географическую карту, и вдруг они будут дарить прислуге золотой дукат – да, дукат! Гусенок ты! Мокрых глаз я действительно не могу видеть, но ты посмотри в те черные! Ни одной слезинки!

Она остановилась и посмотрела на помещика, протянувшего руку, призывая ее молчать, но его сердитое лицо не испугало ее.

– Ну, вы можете что-нибудь возразить мне, г-дин Маркус? – спросила она более спокойно. – Выглядит ли та ожесточенная девушка так, как если бы у нее когда-нибудь в жизни были мокрые глаза? Ничего, кроме высокомерия – смотрят на таких, как мы, как на пыль на дороге! К таким у меня нет сострадания – я бы лицемерила, если бы сказала другое… Впрочем, не хочу больше ссориться! Не наш это дукат, я и сама это вижу, а кому принадлежит он – это не мое дело. Добрые люди на мызе – я им не сторож – пусть сами охраняют свое добро.

Она подошла к столу и стала приводить в порядок посуду, которую принесла, и девушка вышла. Маркус напрасно старался уловить ее взгляд – лицо было закрытым и непроницаемым, словно каменное. Она не подняла ресниц и прошла мимо него вниз по лестнице.