Марина Струк - Мой ангел злой, моя любовь…

Глава 52

Даже дар речи пропал на миг, когда Анна обернулась к Лозинскому, стоявшему на пороге. От неожиданности его появления, от непристойности этого визита, все еще способного разрушить ее будущую жизнь. А потом, прежде, чем она успела что-либо сказать или крикнуть на помощь, Лозинский шагнул за порог и резко захлопнул дверь ее спальни, повернув замок.

— По какому праву…? — только при звуке поворота замка к Анне вернулся дар речи. А вместе с тем пришел и страх, когда поняла, что в доме слишком мало людей, способных прийти ей на помощь. Да и как докричаться до тех, когда они совсем в иной половине дома, а кто и вовсе — в кухнях?

Она взглянула на решительную линию подбородка Лозинского, прислонившегося спиной к дверям, на упрямо поджатые губы, заметила, как ушла из глаз теплота, которая вспыхнула в тех при виде нее. И при этом взгляде поняла, что впереди ее ждут совсем нелегкие минуты…

— Выйдите вон! — коротко сказала Анна, пытаясь подавить страх, разрастающийся в душе. И отчаянье, когда вспомнила предыдущее возвращение Лозинского в усадьбу. Он снова вернулся за ней, но на этот раз бежать было некуда… негде укрыться…

— И… и не смейте говорить мне «ты»!

В ответ на ее резкий приказ он только рассмеялся как-то издевательски зло, и Анна едва удержала на лице маску деланного безразличия к его появлению в этой комнате.

— Что вы здесь делаете? Вы разума лишились? — спросила Анна, позволяя себе пустить в голос нотки злости и раздражения.

— Делаю — где? В вашей комнате или в усадьбе? — переспросил он снова прежним, так раздражающим Анну тоном, и она махнула рукой, словно показывая, что это практически одно и то же.

— Вы чересчур опрометчивы, Лозинский, — проговорила Анна, намеренно опуская слова вежливости. Разве могла она быть с ним вежлива, когда он так поступал по отношению к ней? Раз уже карты вскрывались ныне, то и маски прочь с лица! От наплыва злости, перехватившей горло, даже страх куда-то в сторону отступил. Как он смел?! Как он мог вторгнуться в ее жизнь и именно сейчас, в этот день!

— Я полагаю, каждый в окрестных землях с превеликим удовольствием пустит вам кровь за то, что творили вы и ваши люди когда-то здесь. У людей долгая память на творимое зло. И слишком велик урон, каков был принесен…

— В таком случае, вы должны оценить степень риска, на который я пошел, чтобы появиться здесь, — ответил он ей, скрещивая руки на груди. Чтобы удержать те при себе и не коснуться ее в этот миг, настолько Анна была маняще привлекательна сейчас в этом белоснежном платье и кружеве вуали на ее хорошенькой головке. Такая красивая и такая чужая…! От ярости снова даже дыхание перехватило, как тогда, когда он узнал несколько дней назад о ее предстоящем замужестве. С ним!

— Вы зря прибыли сюда, — отрезала Анна и обернулась через плечо на открытые в парк окна. Что, если подбежать к ним и крикнуть в голос, чтобы на помощь барышне пришли, что чужой в доме?

И тут же обожгла мысль, что весть об этом визите разлетится по окрестностям быстрее пожара лесного. А что может быть хуже для девицы такой славы — быть застигнутой наедине с посторонним мужчиной да еще с тем, с которым ее имя связывали в толках и шепотках? О, зачем только она не пыталась пресечь их ранее? Зачем сама своим поведением позволяла людям думать все, что их душам было угодно? Гордыня расставила силки на ее пути, и Анна со всего маху ныне угодила в те, запутавшись в сетях своего собственного обмана и недоговоренностей.

— Вы получали мои письма? — спросил Лозинский в ответ на ее реплику, и она невольно взглянула в сторону столика у зеркала, на котором еще прошлой ночью сожгла его послания. А потом снова посмотрела на него и поняла, что обмануть не удастся на этот счет, что сама выдала себя с головой. — Я вижу, что получали… разве вы не читали, что я приеду за вами, где бы вы ни были? И чье бы имя не собирались получить…

— Что это значит? — от решительности его тона у Анны задрожали колени. Надо кричать! Все едино, что она погубит тем самым себя. А в душе снова сплелся клубок из эмоций и чувств, который вернул Анну невольно в тот осенний день, когда она пряталась от пришлых в темном углу сарая для сена. Только теперь для нее было определенно одно — сомнений в том, что она пустит в ход и руки, и зубы, чтобы отбиться от Лозинского, что она готова причинить ему вред, уже не было.

— Это значит, что я приехал за вами, Аннеля, — уже мягче произнес Влодзимир, по-прежнему стоя спиной к двери, будто готовый задержать всех, кто будет ломиться в закрытые створки. — Как я писал вам…

— Я не читала ваших писем! — оборвала его Анна. — Я не понимаю, по какому праву вы снова вторгаетесь в мою жизнь. Я без меры благодарна вам за помощь, некогда оказанную, но только и всего.

— Это неправда! — повысил невольно голос Лозинский, и Анна напряглась тут же, обдумывая пути отступления, если он вдруг бросится к ней, решив применить силу. — Это неправда, и вы знаете это. Иначе отчего вы столь долго были здесь, в этой усадьбе? Кого вы так долго ждали все это время, не решаясь покинуть эти земли, даже когда они стали принадлежать ему.

— Я ждала его, — ответила Анна на это, делая шаг назад, ближе к столику, и выставляя перед собой стул, словно щит. Готовая бросить этот стул в Лозинского, если хватит сил. — Я ждала его. Все это время. И даже когда он был рядом, я ждала именно его. Андрея.

— Вы не понимаете, что говорите… Мыслимо ли ждать человека, находясь столь близко к нему? — стараясь не показать ей неуверенности, мелькнувшей в душе, спросил Лозинский.

Затянувшийся разговор начинал действовать ему на нервы, и без того натянутые опасностью быть обнаруженным здесь, в усадьбе. Анна была права, крестьяне не простили бы ему того, что творилось здесь несколько лет назад. Той крови и боли, того огня, с которым прошлись его люди по этой земле. А то, какими безжалостными и ненасытными до крови обидчиков могут те быть, он видел собственными глазами во время отступления из России. Звери, не знающие жалости, глухие к мольбам о милосердии. Хотя справедливости ради следовало признать, что и они не знали жалости, когда были в русских землях.

Даже его землю не пощадили при отступлении былые союзники, люди Бонапарта. Лозинский обнаружил по возвращении, что отец ни единым словом не обманул его, когда писал к нему в Европу всегда опаздывающие до адресата, кочующего из страны в страну, письма. В некоторых залах его родового замка устроили конюшни, глумились над портретами предков в картинной галерее, забрали с собой все, что можно было забрать.

«Возвращайтесь, мой сын», требовал отец от Влодзимира. «Император выказывает ныне милость даже к тем, кто ходил к Москве под знаменами французской армии. Довольно пытаться ухватить tromperie [687] за хвост… возвращайтесь, чтобы выполнить иной долг. Попроситесь под длань императора, пользуясь его милостью и прощением…»