Виктория Холт - Сестры-соперницы

Я почувствовала себя взрослым человеком, несущим ответственность за происходящее, то есть таким, каким Анжелет с ее полным отсутствием опыта стать не могла.

Я сказала:

— Джинни, возвращайся домой и никому не говори, что видела здесь Феб. Я найду тебя, когда вернусь домой.

Джинни вышла, а я прикрыла дверь.

— О госпожа! — воскликнула Феб. — Мне было некуда податься, и я подумала о вас. Вы были так добры со мной в тот раз.

— Но ведь я пока ничего не сделала для тебя, Феб.

— Да хватит и того, как вы на меня посмотрели. Как будто все сразу поняли.

— Слушай, Феб, — сказала я, — ты встречалась с мужчиной, и теперь у тебя будет ребенок. Это так?

— Вы ужасно умная, хозяйка. Откуда вы узнали?

— Я не знала… я просто… догадалась. Феб, видимо, подумала, что у меня есть какие-то сверхъестественные способности, и теперь бедняжка в отчаянии смотрела на меня, как на богиню, которая спасет ее от всех неприятностей. Не скрою, такая оценка льстила мне. Вообще все выглядело очень странно: я пыталась навлечь несчастье, а быть может, и смерть на одну женщину и с радостью бросалась на помощь другой. Это являлось чем-то вроде искупления вины, попытки задобрить ангелов. Более того, я упивалась ощущением власти, оно действовало как бальзам, исцеляя раны, нанесенные мне Бастианом. Я уселась рядом с Феб.

— Как это произошло? — спросила я.

— Он сказал, что я очень хорошенькая и что на меня приятно смотреть. Он сказал, что просто глаз от меня оторвать не может. До этого я и не думала, что могу кому-то нравиться. Ну, и от этого я совсем размякла.

— Бедная Феб, — сказала я, — должно быть, трудно жить под одной крышей с таким человеком, как твой отец.

При упоминании об отце Феб задрожала.

— Я его боюсь, госпожа Берсаба. — Она расстегнула свое безобразное черное платье и показала мне шрамы от плети на плечах. — Он избил меня за то, что я в субботний день пела песню о весне. Я думаю, он меня убьет. Конечно, я этого заслуживаю. Я так согрешила!

— А почему ты сделала это, Феб?

— Охота на меня нашла, госпожа Берсаба. Я кивнула. Кто мог понять ее лучше, чем я?

— Давай перейдем к делу, — сказала я. — Он об этом знает?

— Господь храни нас, нет. Моя мать знает, и отец может выбить из нее признание. Он обвинит в моих грехах и ее. Отец скажет, что она знала о моем разврате и оставила его безнаказанным. Что же мне делать, госпожа Берсаба?

— Я подумаю.

— Вы страшно добры ко мне. Ко мне никто никогда так хорошо не относился.

Мне стало стыдно. Я даже не думала, что могу испытывать такие чувства. Я узнала о себе нечто новое. Мне нетрудно было поставить себя на место Феб. Я могла представить, как на меня находит охота и как бы я почувствовала себя на месте дочери Томаса Гаста. Именно поэтому я была способна проявить сочувствие к Феб и оказать ей помощь. И даже в такой момент я подумала: Анжелет никогда не могла бы этого сделать. Наивная Анжелет просто ничего не поняла бы.

Я спросила:

— А он не может жениться на тебе? Она покачала головой:

— Он уже женат. Я знала об этом с самого начала. Просто не представляю, что на меня нашло.

— И давно ты носишь ребенка?

— Ну, пожалуй, месяцев шесть. Рано или поздно приходит время, когда этого уже не скроешь… И это время пришло.

— И ты решила бежать…

— Да. Мать об этом знает. Знает уже два дня. Она очень переживает. Все говорит, что отец меня убьет. Тяжелый он человек… но хороший. Он просто не умеет прощать грехи, а мой грех, наверное, из самых тяжелых. Мать за меня боится. Вот поэтому я и убежала. Подумала, что так будет лучше.

Она смотрела на меня с мольбой, и я сказала:

— Не бойся, Феб. Я позабочусь о тебе. Не убивайся так. Это вредно для малыша.

— Ох уж этот малыш… Лучше бы он умер, госпожа. И я тоже. Я уж хотела себя порешить, но… просто не смогла.

— О таких вещах нельзя и думать. Вот это действительно грех. Теперь слушай. Ты здесь останешься на ночь. Никто не знает о том, что ты здесь, кроме Джинни, но она будет молчать, потому что знает, что иначе я очень рассержусь на нее. Я принесу тебе шерстяное одеяло, чтобы ты могла завернуться, и соберу тебе поесть. На двери есть засов. Когда я выйду, ты запрись и никому, кроме меня, не открывай. К утру я что-нибудь придумаю.

Она расплакалась.

— Ох, госпожа Берсаба! Вы так добры ко мне! Вы просто ангел, вот вы кто… Ангел милосердия. Я этого никогда не забуду.

— Хватит разговоров. Сиди здесь и жди. Я вернусь.

Я вышла из амбара и услышала, как она заперлась изнутри. По дороге домой я ощущала себя возбужденной, сильной, богоподобной.

Утром я поняла, что нельзя бесконечно держать Феб в амбаре и что единственный разумный выход — рассказать обо всем матери. Я могла бы сделать это еще вчера вечером, поскольку очень хорошо знала, что она никогда не откажет в помощи девушке, попавшей в тяжелое положение. Мне пришлось хорошенько присмотреться к самой себе и признать, что вчера я руководствовалась эгоистическими мотивами. Я хотела присвоить себе славу спасительницы бедняжки Феб и не делиться ею ни с кем. Вот поэтому я сама принесла ей еду и одеяла. Вот поэтому я до утра никому о ней не говорила.

Но теперь надо было рассказать обо всем матушке, пока кто-нибудь случайно не натолкнулся на Феб.

Мать я нашла в кладовой вместе с одной из служанок. Матушка обрадовалась, увидев меня здесь, так как считала, что нам с Анжелет полезно знакомиться с искусством хранения припасов.

— Мама, — сказала я, — мне нужно поговорить с тобой.

Наверное, у меня был очень серьезный вид, потому что она тут же сказала служанке: «Продолжай заниматься делом, Анни», а мне велела пройти в спальню.

Мы поднялись наверх, и я сообщила ей о том, что Феб скоро станет матерью, что она убежала из дому и что я спрятала ее на ночь в амбаре.

— Ах, бедная, несчастная девушка! Что же с ней будет? Томас Гаст такой жестокий человек… А почему ты не пришла ко мне еще вчера вечером?

— Феб страшно испугана, мама, а я не знала в точности, как ты к этому отнесешься. Мне нужно было укрыть ее хотя бы на ночь. Я пообещала ей, что сделаю все возможное. Мы должны ей помочь.

— Конечно. Она попросту не может вернуться к своему отцу.

— А можно ей остаться здесь?

— Придется так и сделать, ничего другого не придумаешь. Но что будет с ребенком?

— Ведь ребенок Джинни живет здесь.

— Да. Но Джинни была одной из наших служанок. Мы не можем позволить людям думать, что им можно заводить детей, а потом устраивать их здесь, словно в поместье приют.

Я понимала, что, говоря со мной, мать в то же время обдумывает, что же делать с Феб. Конечно, она ни за что не выгонит девушку и позволит ребенку остаться здесь, объяснив это тем, что нельзя разлучать мать и дитя. Я видела в ее глазах страх: она представляла гнев Томаса Гаста и то, что может произойти с девушкой, попади она в его руки.