Розалин Майлз - Незаконнорожденная

Братья Верноны и Эшли силой удерживали Гриндала, но он вырывался, словно в него вселился бес.

Я обрела голос:

— Пропустите мастера Гриндала ко мне! Говорите, учитель, говорите!

Словно прорвав плотину, с дрожащих губ Гриндала полился рассказ:

— Анна Эскью! Через нее королеву поймали в ловушку! Из-за того, что мадам Екатерина милостиво принимала ее при дворе и вступилась за несчастную, когда ту приговорили к смерти, теперь ее самое сочли еретичкой!

— Анна обвинила королеву?

— Напротив, мадам! — Гриндал рыдал от отчаяния. — Для этого лорд Ризли и вздернул ее на дыбу — чтобы бросить королеву в тот же костер! Но хотя два палача что есть силы налегали на рычаги, они не заставили Анну свидетельствовать против королевы. Однако, когда государыня оказалась в немилости, лорд Ризли нанес ей удар в спину. Он заручился приказом от короля, за его самоличной подписью. Теперь он с шестьюдесятью стражниками идет к королеве, чтобы препроводить ее в Тауэр!

В Тауэр? Сколько времени осталось до их прихода? Я постаралась собраться с мыслями.

— Кто сообщил об этом? — резко спросила я. — Откуда стало известно?

Гриндал пытался взять себя в руки.

— Королевский лекарь, мадам, доктор Венди, он был у королевы, когда пришел лорд Ризли, и все слышал. Он — Друг королевы, и потому поспешил нас известить.

Этот разговор происходил уже на ходу — мы торопливо шагали через мои покои на половину королевы. Я уже различала жуткий, леденящий сердце звук — череду громких протяжных вскриков, разделяемых промежутками гробовой тишины.

— Это королева! — в страхе вымолвил Гриндал.

Я сама была близка к рыданиям — я никогда не слышала ее плача, даже ни разу не видела, чтобы она обронила слезу.

У дверей королевиных покоев не было стражи, только дрожащий шут сжимал кулаки и скалился, словно умалишенный. Где кавалеры из свиты, как в былые времена? Мы шли на звук, пока не натолкнулись на саму королеву.

Она не понимала, где находится. Лежа ничком на полу, она испускала хриплые, громкие, истошные вопли. Головной убор свалился в грязь, седые волосы, подкрашенные на дюйм от корней, ровно настолько, насколько их обычно видно, дальше сивые и спутанные, как у ведьмы, разметались по полу — она рвала их и дергала, колотя себя по вискам, словно роженица в муках. Только одно слово можно было разобрать в этом бессвязном вое: «Нет, нет, нет, — рыдала она. — Нет! Нет! Нет!»

Возле нее метались, обессилев от слез, ее сестра Герберт, фрейлины Денни, Тиррит и прочие. Одного взгляда на их побелевшие лица было довольно, чтобы понять: их берут под стражу вместе с ней. Лорд-канцлер вознамерился одним махом уничтожить осиное гнездо еретиков. Он уберет с дороги королеву, а дальше их с Паджетом власть над королем станет безраздельной! Вот герой! Вот мужчина — нагнал страху на кучку беззащитных женщин!

Возле королевы стоял на коленях маленький, крепко сбитый человечек, он расстегнул тугие рукава и растирал ей запястья. Я видела его в свите отца.

— Доктор Венди! Что мы можем сделать для королевы?

Он беспомощно пожал плечами, его пухлое лицо было перекошено страхом.

— Не знаю, миледи.

— Но что-то делать надо! Не бросать же ее на произвол судьбы!

Он развел руками, признавая полное поражение. Горе и гнев выплеснулись из меня криком:

— Думайте же! — взвыла я. — Господи, мы должны ей помочь!

— Миледи? — Это заговорил мажордом королевы — он встречал меня в день приезда и сейчас единственный не потерял присутствия духа. — Если бы король увидел ее такой, он бы уверился в ее невиновности.

Другая Екатерина уже пробовала это сделать — моя бедная кузина, она с воплями бежала по дворцу, бежала к королю, веря, что он увидит ее и не пошлет на смерть…

Мажордом продолжал:

— Или, мадам, если бы вы решились поговорить с королем, молить его о пощаде…

Как Екатерина молила за Анну Эскью?

Он осекся, на его некрасивом выразительном лице была написана почти полная безнадежность.

И все-таки что-то в этом есть. Я обернулась к доктору Венди:

— Может ли королева двигаться? Тот снова пожал плечами.

— Как всякая женщина, мадам, которая страждет не телом, а душой.

— Пожалуйста, дайте ей самого сильного взбадривающего, сэр… умоляю!

Ко мне уже подскочила Герберт, сестра Екатерины, на ее заплаканном лице блеснула надежда.

— Леди Елизавета… вы поговорите с королем?

Я сжала ей руку.

— Если мы сможем доставить к нему ее саму, как советует этот джентльмен, мое заступничество не потребуется. — Я взглянула на мажордома. — Но как это сделать?

Он опередил меня:

— Эй, носилки для королевы, живо, если вам дорога ее жизнь… и подайте к черному крыльцу, не к парадному, запомните!

Я повернулась к Герберт.

— Сударыня, если вы и другие фрейлины… Она уже ожила.

— Конечно, мадам. Поднимите королеву! — пронзительно крикнула она. — Быстрее, платье, гребенки…

Они затараторили все разом, словно сороки:

— Гамателис сюда, буру, яичного белка, немного румян, ароматы…

— Только быстрее! — молила Герберт. — Христом Богом заклинаю, быстрее…

Через десять минут кавалеры из свиты то ли вывели, то ли вынесли королеву к заднему крыльцу, выходящему во двор, когда лорд Ризли со своими стражниками уже входил с парадного. Мы медленно двигались по лабиринту замковых двориков, вся Екатеринина свита с молитвой следовала за нами. Но жарче всех молилась я, молилась, чтобы наша отчаянная затея увенчалась успехом. Наконец навстречу выбежал один из моих кавалеров с самым что ни на есть ободряющим известием.

— Король один, с ним никого нет, он в цветнике возле реки.

В обнесенном стеной маленьком цветнике на берегу Темзы король с прислужниками дремал в благоухании тимьяна, душистого иссопа и ромашки. Королева пошла к нему одна, мы, притихшие и настороженные, жались у ворот.

Однако стоило ей войти, он встрепенулся, словно зверь, которого застигли спящим вдали от берлоги. Сквозь щелочки полуприкрытых глаз он смотрел, как она замедлила шаг, запнулась, потом упала к его ногам, потому что едва держалась на своих. Он услышал, как она рыдает, как взывает к его милосердию, как молит о пощаде за свои проступки. Он почувствовал ее ужас и самоуничижение, вкусил сладость торжества, учуял жертвенный дым искупительного всесожжения ее души, которая поджаривалась на алтаре его гнева.

И остался весьма доволен всем виденным.

— Так что ты говоришь? — спросил он с новообретенной алчной радостью, так, словно не своей рукой послал ее сегодня на смерть.

— Ты мой повелитель, — рыдала она, — мой глава, мой властелин, мой единственный после Бога якорь и краеугольный камень моей веры — о большем я не прошу!