Барбара Вуд - Свитки Магдалины

– С удовольствием. Печатать на вашей или моей машинке?

– Видите, у меня очень хорошая машинка. Электрическая и…

– Здорово! В котором часу мне лучше зайти к вам? Бен вздохнул с облегчением:

– Вы сможете приехать ко мне за полчаса?

– Конечно смогу.

– Я с радостью заплачу вам.

– Не надо. Позвольте лишь разделить славу вместе с вами. И убедитесь, пожалуйста, чтобы мое имя напечатали правильно. До скорой встречи, доктор Мессер.

– До встречи. Благодарю вас.

Повесив трубку, Бен уже сомневался, правильно ли поступил. По правде говоря, он даже не знал, зачем так поступил. Он принял такое решение импульсивно (похоже, в последнее время с ним такое случалось часто), а теперь было уже слишком поздно отказаться от своей затеи.

Бен зашел в гостиную. Придется смириться с подобной раздвоенностью: в одно и то же время ему хотелось и одиночества, и компании. Поппеи ему было мало, а Энджи стала невыносима. Может, Джуди займет середину между ними. Если она будет печатать за обеденным столом и не станет мешать ему, а Бен уединится в кабинете, вполне возможно, что удастся достигнуть разумного равновесия.

Раздумывая над этим, Бен, однако, упустил одну вещь: потребность в обществе была порождена страхом оказаться в одиночестве. Если бы он понял это и хорошенько подумал, то обнаружил бы, что печатание отчета о проделанной им работе является лишь поводом, чтобы пригласить Джуди к себе. В глубине души, в ее потаенном уголке, о котором даже Бен ничего не знал, росла странная потребность быть рядом с Джуди. Часть существа Бена Мессера, о которой он не догадывался, тосковала по компании Джуди Голден столь неистово, что находила причины и поводы, чтобы разыскать ее.

Но Бен об этом ничего не знал. Его преследовала лишь одна мысль: «Я не хочу оставаться наедине с собой».

Однако Соломон Лейбовиц не собирался добровольно вернуться в место своего заточения. Голос Розы Мессер тоже не унимался. «Бенджамен, они пытали твоего отца! Они замучили его до смерти!»

Бен включил стереомагнитофон – зазвучала седьмая симфония Бетховена – и он начал без слов подпевать ей. На кухне он с грохотом помыл несколько чашек и стал готовить кофе.

«А что они делали со мной! – Из прошлого кричал голос Розы Мессер. – Матери не следует говорить об этом своему сыну. Но я умерла там вместе с твоим отцом. Я умерла из-за того, что немцы сделали с твоим отцом и что они сделали со мной! Бенджамен, я уже давно умерла! Женщина не должна пережить то, что выпало на мою долю! Бенджамен, ты живешь вместе с мертвой женщиной!»

Джуди Голден пришлось стучать изо всех сил, чтобы ее услышали.

Бен встретил ее с деланной радостью. К его удивлению, она сильно промокла.

– Льет как из ведра! – пояснила она. – Разве вы не знали?

– Нет. Я на всякий случай только что приготовил кофе. Вы успели как раз вовремя.

Бен помог ей снять непомерно большой свитер и повесил его на открытую дверь, чтобы он быстрее высох. Затем он пошел на кухню, бросив фразу через плечо.

– Я не слышу вас, доктор Мессер. – Джуди посмотрела на стереомагнитофон. – Как здорово, – прошептала она.

Он тут же вернулся и убавил громкость.

– Извините.

– Могу спорить, что соседи обожают вас.

– У меня только один сосед, слева, к тому же он редко бывает дома. Присаживайтесь. Вы любите кофе без молока, верно?

Джуди опустилась на роскошный диван и положила одну ногу на оттоманку. Со стереомагнитофона уже звучала вторая часть симфонии – спокойная, берущая за душу мелодия, та, что захватывала даже самых безразличных слушателей. Бен принес кофе и несколько кусочков пирога, которые заранее достал из холодильника.

– Надеюсь, вы поели, Я не догадался…

– Да, я уже поела.

– Вам не пришлось из-за меня отменить свидание или еще что-нибудь… – Он не договорил. Джуди удивленно краем глаза посматривала на него.

– Я не очень большая любительница свиданий. Мне достаточно книг и Бруно, больше мне ничего не надо.

– Бруно?

– Это мой товарищ по комнате.

Половину пирога, поднесенного было ко рту, Бен уронил себе на колени. На мгновение он растерялся от такой неожиданности, но тут же расхохотался. Собирая крошки с белого дивана и белого ковра, Бен сказал:

– Если у вас есть такой товарищ по комнате, как Бруно, думаю, свидания вам ни к чему.

Джуди подняла голову.

– Что? – Тут Джуди рассмеялась еще громче. – Ах, доктор Мессер! Бруно – это немецкая овчарка!

– Вот как, – произнес Бен и тоже рассмеялся.

Несколько минут спустя они притихли, устроились удобнее и слушали, как звуки музыки Бетховена сливаются со звуками дождя за окном. Бен откинул голову назад, предаваясь мечтам, и вскоре совсем забыл о том, что Джуди Голден сидит рядом с ним.

В те недолгие минуты, пока звучала музыка, пронеслось столько мыслей. И довлела одна – мысль о любви к немецкой классической музыке – с тех самых пор, как он познакомился с ней в Калифорнии. В Бруклине он ни разу не слышал музыку Бетховена, а если и слышал, то она ассоциировалась с отвратительными злодеяниями. В молодости все немецкое связывалось в его сознании с мерзостью. Или, точнее, каждый немец был плохим. «Фольксвагены», кислая капуста, Бах и металлофоны – все это вызывало отвращение. На всем этом лежала печать смерти. Все это отдавало скотством и злом.

Только все еврейское было хорошим. Евреи были совершенными, святыми и непорочными. А между этими двумя полюсами – отвратительным немецким и священным еврейским – поместился весь остальной мир. В этом восприятии чувствовалось влияние искаженного представления Розы о народах, населяющих мир, и том ранжире, в каком они следовали за евреями. Самое плохое место в нем занимала Германия, ибо эта страна была хуже ада.

– Доктор Мессер?

– Что? А? – Он резко поднял голову.

– Запись закончилась.

– Да, действительно. Наверно, я задумался. Послушайте, вы можете приступить к работе в любой момент. Не знаю, сколько времени у вас уйдет на это.

Оба встали. Бен пошел в кабинет за пишущей машинкой, которая лежала в коробке под столом. Он остановился, снял трубку с рычага. Эту операцию он проделывал не раздумывая, ибо она начала входить в привычку.

В столовой он вытащил машинку из коробки, подсоединил ее к источнику питания и включил. Машинка зажужжала, подавая признаки жизни.

– Как хорошо, – обрадовалась Джуди. – У меня старая черно-золотистая неэлектрическая машинка. Требуется немало сил, чтобы нажимать на клавиши. Работать на этой все равно что умереть и вознестись на небо.

Бен ушел в кабинет, затем вернулся с обычной и копировальной бумагой и записной книжкой со своими переводами. Он раскрыл записную книжку на столе и хмуро взглянул на первую страницу.