Лора Бекитт - Дикая слива

Когда появился судья в чиновничьей шапке с шариком и конским хвостом, все бросились на колени и стукнули лбом оземь. Он небрежным жестом велел присутствующим встать.

Юн посмотрел на судью, на лице которой застыло брезгливое выражение. Он был явно раздражен и раздосадован тем, что его отвлекают по такому ничтожному поводу.

— Это твой сын? — кивнул он на Юна, зачитав обвинение.

Отец настоящего «преступника» засуетился.

— Да, господин.

— Как твое имя? — обратился судья к мальчику, и тот бойко ответил:

— Чжу Го!

По губам судьи скользнула равнодушная улыбка, и Юн догадался, что он все знает. Служитель закона прекрасно понимал, что оборванный мальчишка не может быть сыном этого человека. Он давно привык к таким вещам. Один готов любой ценой избавить сына от наказания, другой желает получить взятку. А третий настолько голоден, что согласен подставить спину под удары, которые предназначены вовсе не ему.

— Ты проявил непочтительность к должностному лицу государства и заслуживаешь наказания. Двадцать палочных ударов. Приговор будет приведен в исполнение немедленно.

По сигналу судьи два служителя с бамбуковыми палками схватили Юна, бросили на пол и спустили ему шаровары до колен. Один схватил его за косу, другой за ноги. Сначала ударил первый, потом второй. Ударили сильно — под бдительным оком судьи поступить иначе было невозможно.

Юн закричал, как сумасшедший — от унижения и от боли. Только сейчас он понял, на что себя обрек. При каждом ударе Юну казалось, что тело вот-вот расколется пополам. И вскоре извивавшийся в нем, словно червь, гнев прорвался наружу.

Улучив момент, когда один из исполнителей наказания отпустил его волосы, Юн вскочил со скамьи и с угрожающим воплем бросился на обидчиков. Не ожидавшие ничего подобного, те в первый момент растерялись. Он успел заехать одному из них кулаком в лицо, но второй сумел ответить таким сильным ударом наотмашь, что из носа мальчишки хлынула кровь.

Юн пинался, царапался и кусался. Его прижали к полу и били уже без разбора, пока он не потерял сознание.

Ему приснился странный сон, будто он бежит в темноте, сам не зная от кого. Кругом чего не видно, но сзади слышится топот погони. В конце концов, его хватают сильные руки, куда-то волокут и привязывают к столбу. Он видит под ногами груду пылающих углей. Вокруг слышны восторженные крики, а меж тем пламя охватывает одежду, обжигает тело, подбирается к волосам. И он желает лишь одного — достичь того предела, за которые начинается мрак и бесчувствие.

Юн долго не мог очнуться: свет в глазах то вспыхивал, то сменялся темнотой. Наконец он понял, что сидит, прислонившись спиной к какой-то стене, а в шею впивается что-то острое. С трудом приподняв тяжелые веки, мальчик обнаружил себя в тюремной камере.

Внутренности его тела представляли собой месиво сплошной боли. Вдобавок на него были надеты деревянные колодки в виде двух досок с полукруглыми вырезами для шеи, скрепленные тяжелыми цепями.

— За что они могли надеть колодки на такого ребенка?

Услышав голос соседа, Юн сказал себе, что ничто не может сокрушить остатки его воли, и прошептал разбитыми губами:

— Я не ребенок…

— Слушай, похоже, из него выйдет толк! Как ты сюда попал? — насмешливо произнес другой мужчина.

Скосив на него глаза, Юн промолвил:

— Я побил стражников!

Человек захохотал.

— Да ты герой, сынок! Хочешь есть или пить?

Хотя его желудок был пуст вот уже несколько дней, сейчас Юн страдал только от жажды.

— Я не в силах тебя освободить, потому что эту штуку запирают на ключ, — сказал мужчина, — но я помогу тебе напиться.

Когда Юн выпил три полные чашки мутной несвежей воды, ему стало немного лучше.

— Это надолго? — прохрипел он.

— Все будет зависеть от твоего поведения, — усмехнулся собеседник, — от того, что ты будешь делать, когда завтра тебя выведут на рыночную площадь, под палящее солнце, и люди станут плевать тебе в лицо!

В ответ Юн злобно заскрежетал зубами.

— Хочешь есть? — спросил человек. Решив, что попал в перевернутый мир, где храбрость не наказывается, а вознаграждается, мальчик решил не сдаваться.

Колодки мешали лежать, и при малейшем движении их острые края впивались в шею.

Очень скоро мальчик понял, как сильно он должен быть благодарен мужчине, который его накормил, и не только из-за того, что тот дал ему еду. Дабы самому отправить пищу в рот, ему бы потребовались неимоверные усилия.

На рассвете Юна и других людей в кангах в самом деле повели на улицу. Он долго не мог встать, и его подняли пинками. Шествие проходило в безмолвии. Были слышны лишь тяжелые вздохи заключенных, прерывистое дыхание стражников, шорох сандалий по камням мостовой да ранний перезвон цикад в зарослях придорожного кустарника. Их приковали к каменному столбу у главного входа в храм Чэн-хуана, божества городских стен. Некоторые узники носили колодки по двое, так что Юн решил, что ему еще повезло. Он сполз на землю, прислонился к столбу и закрыл глаза.

Он представил Сячжи весной: аромат цветущих деревьев, нежный шепот листвы, причудливо разметавшиеся по высокому небу облака. Подумал о родителях и сестрах. Представил нежный вкус рисовых лепешек, которые готовила мать.

Мимо проходили люди. Кто-то в самом деле ругался и плевал в лица преступников, другие молча бросали монеты в чашку, которую стражники поставили возле столба.

Когда взошло солнце, мальчик с удовольствием подставил лицо под его теплые, ласкающие лучи. Однако вскоре оно набрало высоту, и на Юна обрушился водопад зноя и света.

Мальчик корчился в муках: ни клочка ткани, чтобы прикрыть голову, ни глотка воды! Если он умрет прямо здесь, никому не будет до этого дела!

Когда после полудня за ним, и другими осужденными пришли охранники, он был едва жив. Их отвязали и, ударив несколько раз для порядка, повели обратно в тюрьму. Те деньги, что прохожие накидали в чашку, стражники забрали себе.

Юн понял, что если такое будет продолжаться каждый день, то он вскоре сойдет с ума. Впрочем, в тюрьме, куда он вернулся, было не лучше: тошнотворная вонь испражнений и пота, насекомые, кишащие в воздухе и в соломе. А еще жестокие непредсказуемые ссоры, проклятия и стоны, слепая ненависть и глухое отчаяние.

Поскольку Юн был самым младшим, его не трогали. Мужчина, давший ему напиться в первый день, продолжал заботиться о нем. Его звали Лю Бан, и к нему тоже не смели цепляться, больше того — стоило ему подать голос, как все замолкали. Юну казалось, что обитатели камеры боятся его не меньше, чем тюремщиков.