Ирэн Фрэн - Набоб

Нужно держаться. Играть в открытую. Вырвать зло с корнем. Но в чем зло? Вчера на свадебной церемонии, на которой присутствовал губернатор, у одной дамы загорелась вуаль. Собравшиеся замерли в ужасе. Что это? Предзнаменование? Под рев труб кортеж перешел по мосту через канал. Черный город совсем рядом.

Наконец Мариан проснулась. Она надула губы, поправила локоны и развернула веер. Удивленно посмотрела на Жанну и сказала нежным и томным голосом:

— Ну, развлеките же меня…

— Делайте, как я, дитя мое. Наблюдайте за нашими индусами.

— Если я подниму занавеску, солнце растопит мои румяна… Лучше расскажите, что нам подадут на праздничный ужин.

Продолжая из-за занавески наблюдать за индийцами, Жанна стала перечислять блюда:

— …Голубиный паштет с гарниром из ветчины и артишокового сердечка, утку с каперсами и анчоусами, один пирог из гуайявы, другой с имбирем, миндальное печенье, пралине… насколько помню, это все, и, конечно, рагу и кари.

— Жанна, надо быть поосторожнее с кари. Говорят, специи отбивают запах яда. За последние дни в Белом городе умерли два или три человека, и никто не знает, от чего.

— Будет вам, Мариан, не верьте этим детским россказням. Я родилась здесь, вы же знаете, и никогда ни во что такое не верила. Кому, в конце концов, может быть выгодна наша смерть?

— Я не люблю индийцев.

— А кто говорит о том, что их надо любить? Поймите, они как собаки, они нападают только на трусов, на тех, кто дрожит при их виде. Мы хозяева этой страны. Даже Ананда сказал мне: «Без вас они ничего не могут; они как шелковая нить, которая благоухает только потому, что прикасается к цветам». Ограбить или отравить кого-нибудь из нас они, конечно, могут. Но бороться они не умеют и на восстание не способны. Пусть себе выращивают специи на полях и делают ткани.

Мариан ничего на это не ответила. Она не любила спорить и решила еще вздремнуть, предвкушая удовольствия, ожидающие ее в Уголке Цирцеи.

Жанна откинулась на подушках и подвязала занавески шнурками так, чтобы больше не приходилось каждый раз приподниматься, если захочется выглянуть на улицу. Вокруг было много народа: как говорят в Пондишери, маковому зернышку негде упасть. С восходом солнца вся Индия отправлялась на базар. Толкотня у торговых лавок свидетельствовала о том, что в городе вовсю бурлит жизнь. Индийцы радовались каждому новому дню. Земля, вода, небо, солнце, крики животных, запах мочи и пота, аромат растоптанных цветов, красные плевки разжеванного бетеля, совершаемые посреди улицы омовения — все это была Индия.

Хотя барабаны и трубы заранее возвещали о движении кортежа, носильщикам с трудом удавалось пробираться сквозь толпу. Жанна продолжала наблюдать за происходящим. Ее поражала невозмутимость. Жанна вглядывалась в лица индийцев, пыталась прочитать их мысли. У каждого на лбу был какой-нибудь рисунок, указывающий на принадлежность к той или иной секте, и в центре лба — шафрановая точка. Вскоре Жанна перестала различать что бы то ни было, кроме этой отметины. Теперь она представлялась ей символом некоего знания, в котором ей отказано. Жанна вспомнила, как в детстве донимала вопросами свою индийскую кормилицу, пытаясь понять, в чем смысл священного знака тилак. Кормилица сказала, что он оберегает самую важную часть головы: именно в этом месте Создатель Брахма коснулся лица первого существа, чтобы вселить в него сознание. Но сейчас Жанне казалось, что это знак дьявола, символ того, что иезуиты называют «индийским безумием»: благодаря точке на лбу создавалось впечатление, будто неподвижный взгляд индийцев устремлен в бездну лишенного разума абсолюта. С тех пор, как Угрюм покинул ее, Жанна долгими бессонными ночами, когда вдруг наплывали знакомые запахи, напоминающие об исчезнувшем возлюбленном, мучилась одним и тем же вопросом: а что, если «индийское безумие», просочившись через зияющую бездну, которую она не может заполнить никакими развлечениями и удовольствиями, проникло и в ее душу? От этих мыслей у нее шумело в ушах, и она с трудом отгоняла наваждение, убеждая себя в том, что причина его — в соседстве индийских божеств.

Пот струился по ее щекам и шее; она опустила занавеску, глубоко вздохнула и, сжав голову ладонями, закрыла глаза. Хватит смотреть на эти лица, надо успокоиться. По шуму и запахам она легко могла определить, где они находятся: в квартале ткачей пахло чесаным хлопком; вокруг маслобоен стоял тяжелый, прогорклый запах; сладковатый аромат окутывал квартал, где торгуют араком, — этот запах пробудил в ней желание выпить. Из кузнечной лавки доносился грохот; у текстильных лавок бранились женщины. Жанну затошнило, когда они проходили мимо кожевенных мастерских. Вокруг гнездились пахнущие гнилью корыта и убогие лачуги. Это окраина города.

Разве можно здесь что-нибудь изменить? Индия состоит из мельчайших частиц, сотен каст. Священные законы Варнашастры запрещают что-либо изменять. Ткачи Пондишери не смешивались с ткачами, пришедшими из других мест; менялы не женили своих сыновей на дочерях чеканщиков монеты; и за все сокровища Голконды давильщик хлопка не притронулся бы к еде, приготовленной для торговца кораллами: дхарма, дхарма, мировой порядок, мемсахиб! Да, мы будем верны своей касте, за что после смерти будем причислены к более высокой! «Дхарма! — сказала про себя Жанна. — Дхарма — вот и все объяснение. При приближении паланкина индийцы изображают невозмутимость, но в городе поселился страх, потому что, по словам богини, дхарма осквернена, и мы — причина бедствия, мы, белые, которые приехали из нечистых земель, переплыли через Черные Воды». Запахи кожевенного квартала рассеялись. Они приближались к воротам Черного города, расположенным напротив редутов и колючей живой изгороди на Границе города. Там их должны были приветствовать танцующие баядерки. Жанна удивилась, не услышав музыкальной прелюдии к зрелищу. До нее доносились шум, крики и причитания. Они находились теперь в двух шагах от храма Кришны. Жанна подумала, что там, должно быть, проходит погребальная церемония. Она прислушалась. Нет, это не похороны: смерть всегда сопровождается звуками труб (до-си, до-си) и маленьких барабанчиков, в которые бьют идущие перед носилками с телом покойного. К тому же не чувствуется запаха благовоний. Жанна выглянула из паланкина и вздрогнула.

— Господи! Жанна, какой ужас!

Жанна тоже наклонилась к окну. На берегу священного пруда, покрытого цветущими ирисами и розовыми лотосами, лежала огромная бесформенная серая туша. Жанна побледнела:

— Венкатачалам…

Она узнала это животное по необычной длине ног: Венкатачалам, парадный слон Дюпле, его любимый слон. Перед отъездом он поручил заботиться о нем брахманам храма Кришны. Жанна дала знак носильщикам остановиться. При звуке ее голоса один человек из толпы обернулся и поспешил к паланкину. Это был Ананда.