Джулия Стоун - Рабыня Вавилона

Навуходоносор быстро вошел и в молчании остановился перед большой статуей Мардука. Его сопровождали жрецы в дорогих облачениях, с выражением торжественности на физиономиях. Варад-Син стоял перед статуей, лицом к вошедшим, такой же застывший и суровый, как Мардук. Навуходоносор неотрывно смотрел "на бога. Лик Мардука, возвышавшийся над всеми, почти потонул во тьме, — обеспокоенные светильники озирались, желтый свет туда не доходил.

— Приветствую тебя, господин, от имени всеведущего бога, верховного законодателя Мардука, в его доме, — проговорил Варад-Син громко. — Предай себя в его руки, покайся в делах своих и возрадуйся, ибо грозный бог явит милосердие царю Вавилона.

Эхо, наконец, онемело, забилось в самые темные углы под сводом — новорожденная бабочка с мокрыми, мятыми, слипшимися крыльями. Навуходоносор отвел взгляд и вздохнул. Медленно, тяжело, точно руки его были из бронзы, он снял с себя все знаки царской власти. Жрецы помогали ему. С минуту он помолчал, собираясь с мыслями. Нужно быть откровенным, дать богу отчет о делах истекшего года, признаться в своих скверных деяниях.

— Я, Навуходоносор, царь Вавилона, пришел сюда в пятый день от начала года, чтобы говорить с тобой, бог всемогущий, бог силы, сотворивший мир. Сердце открою перед тобой, и уста мои скажут во. благо мне.

Царь говорил медленно, с длинными паузами, тщательно подбирая слова. Он отдавал отчет божеству, отчет за истекший год. Или за истекшую жизнь? Перед глазами царя засверкали разноцветные круги, потом появилось видение. По равнине в высокой траве неслись колесницы Набопаласара, сирийские наемники выпускали стрелы, сын царя Навуходоносор в золоченом шлеме смотрел на белый бешеный день, и ветер заворачивал края его плаща. Темный, как серебро, мерцающий в лучах благодатного солнца Евфрат, текущий издалека, с Армянского нагорья, в отражении бесконечных берегов. Город с высокими стенами на широкой и плоской равнине, его каналы, храмы в дырявых тенях пальм, цветущие сады. Здесь все принадлежит ему, царю-строителю.

В первый год правления, он, еще молодой, скорбящий по отцу, прах которого покоится в царском дворце, с победой возвращается из похода. Нескончаемые вереницы воинов тянутся через мост, гудит деревянный настил, уже солнце склоняется к западу, а отряды все сменяют друг друга. Кобальтовые волны с шипением налетают на столбы в форме кораблей с направленными против течения носами. Новый город, его жилые кварталы и предместья провожают войско радостными взглядами, и центр Старого города на том берегу раскрывает Навуходоносору объятия.

— О, Мардук, мой повелитель, взгляни благосклонно на мои благочестивые дела, и пусть творение рук моих будет вечно стоять несокрушимо, благодаря твоему благородному, неотменяемому повелению! Как прочны и вечны кирпичи Этеменанки, таким сделай и основание моего трона!

Это была молитва отца, и Навуходоносор произнес ее здесь, в храме Мардука. Запах железа, земли, сердце его, бьющееся под панцирем, много славных дел впереди — впереди сорок лет правления. Но теперь с тревогой Навуходоносор ждал домой своего наследника, Авель-Мардука.

Верховный жрец ударил Навуходоносора по лицу. Пощечина отрезвила царя. Голова его кружилась, перед глазами разбегались медные круги и пропадали в темноте. Жрец что-то говорил ему, он широко раскрытыми глазами смотрел, и никак не мог совместить движение губ Варад-Сина со звучащими словами. Царь был встревожен, религиозные гимны, все время звучавшие, лились теперь через него, сквозь него, точно Навуходоносор был Нимитти-Бел — стеной, с выдвинутыми вперед зубчатыми башнями, и облаками, бегущими над равниной, постоянно меняющими свои очертания.

Варад-Син о чем-то спросил, и Навуходоносор ответил утвердительно. Тогда ему вернули знаки власти. Из целлы он вышел с сильной головной болью. Он всегда испытывал перед Мардуком потрясение. Храм задыхался от курений.

Царю предстояло провести день в молитвах.

Никого из учеников сегодня не было. Идя к Дому табличек, Адапа знал, что никого не встретит. Он хотел лишь видеть учителя. Говорить о науках. Он чувствовал, что теперь это единственная нить, соединяющая настоящую жизнь с умозрительной, выстроенной на его переживаниях, с которыми, он чувствовал, пока справиться не в силах.

Адапа был потрясен. Внезапная помолвка вывела его из равновесия. Он думал о предстоящей свадьбе так, точно это чья-то злая насмешка, и быть этого не может. Хотя бы просто потому, что слишком уж смахивает на нелепый внезапный сон, очнувшись от которого чувствуешь себя созревшим для самоубийства.

Он вспомнил предостережения учителя и прозрачные намеки отца, лишь раздражавшие его, вызывавшие что-то вроде легкой щекотки. Адапа отмалчивался и, набычившись, упрямо глядел на отца. Набу-лишир лишь ухмылялся, потирал руки и выходил из комнаты. В конце концов, Адапа перестал обращать внимание на отца.

Что же было в тот день? В дверь уже постучал новый год. На рассвете в храмах должны зазвучать песнопения. Он ехал домой из дворца, окрыленный встречей с Ламассатум. Кварталы преображались, на оштукатуренных стенах домов развешивались цветочные гирлянды и ковры. Все дышало праздником. «День поклонения богам — отрада сердцу, день следования по пути богини — обогащает». Так говорили в Вавилоне. И были правы. Боги сами любят собираться за хорошей едой и напитками, людям остается лишь следовать их примеру.

И внезапная, яркая картина, ничем не связанная с тем, о чем думал Адапа: Ламасссатум щурилась, когда смотрела на него, стоящего против солнца. Ресницы почти смыкаются, слегка отсвечивают, точно сделаны из металла. Ладони выкрашены хной. Он заметил, что пальчик на ее левой ноге в крови. Босые стопы на песке. Где она могла пораниться? Прекрасный вечер, прекрасный Моисей снова здоров, правит лошадьми, иногда оглядывается через плечо. Сильно запахло розами и землей. Адапа увидел, что они въезжают во двор. Мама любила розы. Теперь бордюр во дворе и сад были данью ее памяти.

Адапа совсем недавно узнал Ламассатум, но определил для себя точно — она станет его женой. Сначала он получит ее согласие, а потом поговорит с отцом.

За ужином у Набу-лишира был торжественный вид, словно он находился не в кругу семьи, а в судебном зале. Он изредка улыбался дочерям, — девочкам с кудрями и украшениями, — рассказывал о судебных исках, что разбирали сегодня вплоть до обеда, изредка поглядывал на Адапу. Когда все поднялись от стола, Набу-лишир положил руку на плечо сына.

— Постой, сын. Я должен сказать тебе важную вещь.

Девочки убежали. За ними последовали их рабы-воины, громадные персы с кинжалами и жалящими взглядами. Адапа кивнул и улыбнулся отцу. А тот спокойно сообщил ему о скорой свадьбе и помолвке, которая состоится сегодня вечером. Адапа окаменел. Улыбка застыла на губах.