Кинли Макгрегор - Пират моей мечты

Сердце ее упало.

«Беги, Серенити! Спасайся!»

«Нет», — приказала она себе. Настоящий писатель не испугается словесных угроз. Ради интересного материала он еще и не на такое пойдет.

Вдобавок, несмотря на внешнее недружелюбие чернокожего матроса и его свирепую речь, огромные глаза лучились добротой. Серенити даже показалось, она уловила в них юмор. И это придало ей бодрости.

Не осмелится же он напасть на нее при стольких свидетелях!

Сделав глубокий вдох, она со всей невозмутимостью, на какую была способна, спросила его:

— Вы так приветствуете всякого, кто подходит к вам здороваться?

Негр задумчиво оглядел ее с ног до головы и после некоторой паузы важно произнес:

— Вы маджана. А может, вас следует величать еще и ушакии. — Он добродушно усмехнулся.

У Серенити отлегло от сердца.

— А что такое «маджана»?

— На моем родном языке это означает «прекрасное дитя».

— А-а-а, ясно. — Она что-то быстро записала в блокноте. — Что это за язык?

— Кисуахили.

Серенити опустилась на колени у его табурета.

— Можете произнести по буквам?

Он исполнил ее просьбу. Сделав еще одну запись в блокноте, она протянула чернокожему ладонь:

— Меня зовут Серенити Джеймс.

Он легонько сжал ее пальцы огромной ручищей:

— А меня называйте Ушакии, что означает «смелый».

— Рада с вами познакомиться, мистер Ушакии.

— Пожалуйста, маджана, зовите меня просто Ушакии. — Теперь в голосе его звучали неподдельное расположение и симпатия.

Серенити несколько мгновений наблюдала за тем, как он с помощью странного инструмента делит веревку на волокна.

— Что это вы делаете?

— Я ее сначала должен расплести, а потом снова заплету, тогда она станет крепче.

— Вы только этим занимаетесь на корабле? Негр незлобиво усмехнулся:

— Нет, дел у меня здесь хватает. Но только это нынче самое что ни на есть важное. Того и гляди, грянет шторм и веревок понадобится немало. — Он с любопытством воззрился на ее блокнот, в котором она что-то торопливо записывала, и, в свою очередь, не удержался от вопроса: — А вы что делаете, маджана?

— А я собираю материал, чтобы написать повесть о капитане Дрейке и его команде.

Во взгляде его мелькнуло недоверие. С некоторым оттенком мужского превосходства.

— Это для газеты, которую издает мой отец, — поспешила добавить Серенити, чувствуя себя довольно неуютно.

Разумеется, в том, что она работала в газете отца, не было ничего зазорного. То же самое делал и ее брат Джонатан. И все же она то и дело, говоря с кем-либо о собственных литературных опытах, ловила себя на том, что словно бы в оправдание упоминает о злосчастной газете и своей должности редактора. Будто внутренне соглашается со многими, кто полагает, что женщине не пристало быть писательницей.

В который уже раз поразмыслив над этим, она упрямо тряхнула головой и продолжила интервью:

— Вы и в самом деле убили больше ста человек?

Он раскатисто засмеялся, и было очевидно, что ему пришлась по душе ее наивность.

— Да нет же, маджана, разумеется, ничего подобного я не делал. Но пусть это будет нашей с вами тайной, хорошо? Мужчина ведь славен не тем, что он есть, а тем, что о нем думают.

Она с улыбкой пыталась осмыслить его слова. Примерно то же любил повторять ее отец: репутация — самое драгоценное достояние каждого из людей.

Она ненавидела лицемерие, но не могла не признать справедливости этих слов. Мнение окружающих много значило и для нее самой. И все же, как нелепо устроен мир: человек может быть злодеем, закоренелым негодяем, предателем, но если он сумеет казаться иным, перед ним будут открыты все двери, а до подлинной его сущности никому не будет дела.

— Ну, тогда, чтобы только вам угодить, — усмехнулась она, — я запишу у себя в блокноте, что вы умертвили две сотни человек. — И карандаш ее проворно заскользил по бумаге. — А почему для вас так важно прослыть хладнокровным убийцей?

Негр пожал плечами:

— Как вам сказать… Чтобы меня зря не беспокоили. Серенити, поразмыслив над этими словами, осторожно спросила:

— Но если все раз и навсегда оставят вас в покое, вам не будет одиноко?

Он поднял на нее веселые и умные глаза.

— Можно быть одиноким даже в густой толпе, маджана. Мне нравится одиночество. Да и вам тоже. Это же сразу видно. А еще вы, похоже, знаете, чего хотите.

— Временами — да.

Он понимающе кивнул.

— А что привело вас сюда, если не секрет?

— Собственная глупость и неосторожность.

Ушакии вопросительно поднял бровь.

Серенити не хотелось посвящать его в свои проблемы. Но благожелательное внимание, с каким он до сих пор к ней относился, все же располагало хотя бы к некоторой откровенности. Серенити почему-то была уверена, что он, в отличие от многих других, ее не высмеет.

— С вами можно говорить напрямик, Ушакии?

— Это будет только данью справедливости. Ведь я же был честен с вами.

— Я хочу стать знаменитой писательницей. Чтобы мое имя стало известно тысячам читателей, которые искренне оплакивали бы меня, когда я покину этот мир. И чтобы моя слава надолго меня пережила.

— Но ведь вы женщина. Пристало ли вам грезить о таком?

Ну вот. Он все же высмеял ее чаяния.

— Да, я женщина. Но это мне ни в чем не помешает, вот увидите.

Ушакии кивнул с понимающей улыбкой:

— Вы совсем как Лу. — Лу?

Негр кивнул на паренька, взобравшегося на мачту:

— Лу завербовался в матросы, потому что душа его жаждала приключений. Он не желал быть фермером, как его отец с братом. Но он молод. Надеюсь, со временем поймет, что море слишком зыбко и обманчиво, что куда надежней стоять на твердой почве, смотреть, как подрастают всходы. А не паруса поднимать.

«Что за странные речи для моряка», — подумала Се-ренити.

— Но почему же тогда вы сами не подыщете себе какое-нибудь занятие на суше?

— А на что оно мне? Я ведь не чета Л у. Этот корабль — мой дом родной, а команда — мои братья. Другой семьи у меня нет.

Серенити торопливо сделала запись в блокноте и деловито осведомилась:

— А как вы попали на «Месть Тритона»? Если, конечно, это не секрет.

При воспоминании о минувших событиях взгляд Ушакии вдруг сделался злобным.

— Однажды в Каире капитан увидал, как работорговец сек меня плетью, — сердито сопя, проговорил он. — И тотчас же выкупил.

— Так вы что же, его раб? Он помотал головой.

— Нет, он даровал мне свободу. Он считает, что один человек не может принадлежать другому, словно вещь. Сказал мне, что я могу делать что пожелаю.

— Но тогда почему вы не вернулись к себе домой? Он со вздохом обратил взгляд на море.

— Мою деревню разграбили и сожгли воины враждебного племени. Мне некуда возвращаться.