Нэн Райан - Пленница моего сердца

Немногие свободные часы Клей предпочитал проводить в одиночестве либо в своей маленькой спартанской комнате в общежитии, либо в библиотеке, славившейся своими обширными фондами. Он редко принимал участие в «набегах в город», которые так любили устраивать его товарищи, за что над ним нередко подтрунивали.

– Что с тобой, Найт? – спросил его как-то сокурсник. – Тебе не нравятся женщины или ты не любишь виски?

– Люблю и то и другое.

– Тогда пойдем с нами, сегодня же суббота. Давай снимем какую-нибудь отвязную красотку, купим выпивки...

– В другой раз.

– А по-моему, ты просто боишься женщин. Я угадал, Найт, верно?

Клей только улыбнулся в ответ. Пусть себе потешается. Когда товарищи ушли, он принялся за книги, не заботясь о том, что следующее увольнение ожидалось только через месяц.

Несмотря на его кажущееся безразличие к окружающим и неизменные отказы от предложений дружбы, соседи по комнате и другие курсанты хорошо относились к Клею; они уважали его за настойчивость и железную волю, а некоторые даже завидовали ему и восхищались его полным безразличием к стараниям старшекурсников вывести Клея из себя. Клей Найт казался им старше своих лет; он никогда не входил ни в какие компании и никого не допускал к себе, от него словно веяло холодом. Он был похож на волка-одиночку даже внешне – такой же сероглазый и нелюдимый.

Ранней весной во время первого года пребывания Клея в академии пришло известие о том, что его мать заболела гриппом. Случай был серьезный, и Клей, получив отпуск, поехал в Мемфис.

К несчастью, он опоздал: его мать, вечная труженица, от которой никто и никогда не слышал ни одной жалобы, умерла ночью накануне приезда сына.

Народу на похоронах было совсем немного. Клей обменялся скупыми словами приветствия с нескольким своими старыми друзьями и знакомыми, но у гроба он стоял один, молитвенно сложив перед собой руки и понурив голову. По-зимнему холодный взгляд его был прикован к скромному гробу все то время, пока седовласый пастор витиевато говорил о том, какой хорошей и доброй женщиной была его мать.

Короткая служба закончилась, и Клей, медленно повернувшись, увидел напротив себя Мэри Эллен Пребл под руку с мужем, Дэниелом Лоутоном.

Когда взгляды бывших любовников встретились на несколько кратких мгновений, темные глаза Мэри блеснули обидой и злостью, а серые глаза Клейтона ответили равнодушным холодом. Они даже не заговорили друг с другом, возможно потому, что Мэри поспешно отвернулась.

Горло Клея сжал спазм. Прищурившись, он безнадежно смотрел, как Дэниел Лоутон провожает Мэри к экипажу. Ему хотелось броситься за своей Мэри, крикнуть ей, что она не может ехать с Лоутоном, потому что должна быть с ним, Клеем!

В памяти вспышкой пронесся тот холодный январский день, когда они, приехав в коляске к заброшенной сторожке, лежали на полу в огненном кругу, нагие и счастливые. Тогда он спросил ее: «Ты ведь не можешь причинить мне боль, правда?»

«Нет, мой любимый, никогда. Ни за что». Вот что она тогда ему сказала, и карие глаза ее лучились любовью. «Никогда, любимый. Никогда».

Словно окаменев, Клей долго сидел неподвижно; он не шевелился до тех пор, пока все не разошлись, и только потом, вытащив нежный белый цветок из лацкана форменного кителя, положил его на могилу матери.

– До свидания, мама, – сказал он и, сморгнув слезы, поднял голову: – Прощай, Мемфис!

Затем Клей повернулся и пошел прочь. Он направился прямо на пристань, сел на речной пароход и поклялся никогда больше не возвращаться сюда.

Когда Мэри Эллен вернулась в громадный особняк Лоутонов в сопровождении мужа, ей больше всего хотелось побыть одной, но Дэниел, как назло, потащился следом за ней в спальню.

– Я думала немного отдохнуть. – Мэри произнесла это в надежде, что он поймет, но Дэниел истолковал ее слова иначе.

– Отличная мысль. – Он многозначительно ухмыльнулся.

– Дэниел, прошу тебя... – Мэри старалась говорить спокойно, – у меня болит голова и...

– Я знаю, как вылечить твою головную боль. – Дэниел снял темный сюртук и стал развязывать серый шейный платок.

Сняв бархатную шляпку, Мэри Эллен попробовала урезонить его:

– Я не понимаю, о чем ты.

– Не понимаешь? Сейчас я тебе объясню. Клей Найт – вот кто виноват в твоей головной боли. Ты снова его увидела и теперь хочешь...

– Перестань. – Мэри Эллен передернула плечами. – Это же просто смешно. – Она пригладила волосы, примятые шляпкой.

Быстро подойдя к ней, Дэниел схватил ее за предплечья:

– Ты моя жена, Мэри Эллен, и не забывай об этом. – Он встряхнул ее: – Я выбью у тебя из головы даже память об этом сыне портнихи. – Слегка приподняв ее, Дэниел смачно поцеловал жену в губы, а потом за пару минут раздел и бросил на кровать. Мэри Эллен закрыла глаза, дожидаясь, пока он заберется на нее, а потом открыла их и повернула голову к фарфоровым часам на каминной полке и начала обратный отсчет. Надо было досчитать до ста пятидесяти, и тогда Лоутон кончит. Эта практика – отсчитывать время – вошла у нее в привычку, и она чувствовала себя отчасти виноватой перед ним за свое равнодушие к акту любви.

Как ни странно, Мэри Эллен почти все время испытывала чувство вины перед мужем. Она считала себя виноватой уже потому, что вышла за Лоутона без любви, а затем так и не научилась любить его, не привязалась к нему. Снедаемая чувством вины, она в самом начале решила стать ему хорошей женой и даже пыталась получать удовольствие, когда он занимался с ней любовью, но из этого у нее ничего не вышло. Тогда-то она и приобрела привычку отсчитывать минуты в ожидании, пока все это закончится.

Однако сегодня Мэри Эллен потеряла счет секундам, предавшись воспоминаниям о том февральском дне, когда они с Клеем в первый раз поцеловались в летней беседке. Она и до сих пор ощущала губами гладкость его губ, щекой чувствовала его теплое дыхание. То был сладчайший, невиннейший из поцелуев.

После того как они поцеловались несколько раз, Клей сказал:

– Ты моя отныне и навсегда, ты в моем сердце. Ничьи губы не должны целовать тебя, кроме моих, ничьи руки не должны тебя обнимать, кроме моих...

– О-о, – в экстазе простонал Дэниел, и видение сразу исчезло.

Весной 1852 года Клейтон Террел Найт окончил Военно-морскую академию в Аннаполисе. Впереди его ждала карьера морского офицера длиною в жизнь, как у его деда по материнской линии коммодора Клейтона Л. Тайгарта.

В качестве поощрения за успехи Клейтону дали право самому выбирать назначение, и он попросил отправить его в Западные Штаты, на другой конец страны, однако даже там командование Тихоокеанского флота разыскало его.