Мишель Зевако - Эпопея любви

— Да! Полная искренность! Но я на вас зла не держу. Наоборот! Вы — человек, каких мало, маркиз!

— Мадам! — воскликнул маркиз, и глухое отчаяние послышалось в его голосе. — Я бы благословил вас, если бы вы, сочтя себя оскорбленной, предали бы меня в руки палачу. Тогда я бы закончил свое бренное существование, ибо сам не в силах положить ему конец! Я уже никому не нужен и превратился лишь в жалкое подобие человека… Была минута, когда я надеялся, что мне удастся уверовать в Бога…

— Так вы не веруете?

— Нет, мадам!

— Мне жаль вас! — произнесла Екатерина.

— Я сделал все, что мог: я яростно обрушивался в моих проповедях на гугенотов, имел дерзость нападать на короля, вашего сына, — все это льстило моей гордыне… но ныне я снова впал в ничтожество…

— Но почему же? — живо поинтересовалась королева.

— Я снова встретил ее, ту женщину, и любовь, которую я считал угасшей, вспыхнула во мне с новой силой.

Глаза Екатерины загорелись. «Он у меня в руках!» — подумала королева.

На несколько минут в келье повисло тяжелое молчание. Екатерина сидела неподвижно. Наконец, монах не выдержал и устремил на королеву вопрошающий взор.

— Хотите знать, зачем я явилась сюда? — спросила королева.

— Мой долг — выслушать Ваше Величество, у меня нет права задавать вопросы.

— Но все же будем считать, что вы меня спросили, и я отвечу на вопрос, который читается в ваших глазах. Успокойтесь, я не собираюсь просить вас стать моим духовником…

Монах снова застыл, словно статуя. Казалось, ничто его не волнует и не задевает.

— Посоветуйте, как мне поступить, — продолжала королева. — Есть одна проблема, в решении которой, полагаю, заинтересованы и вы… Скажите, маркиз, вам не кажется, что Алиса уже достаточно страдала и вы отомщены?

Монах медленно поднял глаза и внимательно посмотрел на королеву.

— Помните то письмо, — сказала Екатерина, — она написала его под вашу диктовку, и вы мне вручили его. Знаете, маркиз, я хочу вернуть его несчастной. Не надо больше мучить ее, а вы как думаете?

— Я вполне согласен с Вашим Величеством, — бесстрастно ответил монах.

«Неужели он хитрит? — подумала королева. — Нет, клянусь Мадонной, он вполне искренен». А вслух она произнесла:

— Я рада, что вы так думаете, ибо то письмо… я уже отдала его Алисе.

— Значит, теперь она свободна? Я хотел сказать, она уже не в вашей власти, мадам? — спросил Панигарола спокойным тоном.

Подозрительной Екатерине показалось, что монах уж слишком спокоен. Но вслух королева лишь произнесла:

— Теперь она и не в вашей власти, отец мой.

— Но я никогда ей не угрожал.

— Право, маркиз, вы рассуждаете как ребенок. Неужели вам неясно, что мне известно об исповеди Алисы в Сен-Жермен-Л'Озеруа, что я знаю о вашей встрече в ее домике? Я все видела и слышала, пусть не собственными глазами и ушами, но глазами и ушами особы, которая мне абсолютно предана. Вы любите Алису до сих пор. Поэтому-то вы, благородный, утонченный аристократ, опустились до того, что стали поминать усопших на парижских улицах. Ведь и так никто не мешает вам, рыдая, бродить вокруг дома Алисы. Вы боготворите ее до сих пор! И мне это прекрасно известно!

— А я и не отрицаю, что люблю ее, — ответил монах. Панигарола заговорил страстно, и его фигура уже не напоминала каменное изваяние:

— Да, я люблю ее! Как я счастлив, что могу произнести вслух то, что повторял про себя в тиши бессонных ночей. Да, я погрузился в пучину отчаяния, а подняв взор к небу, не нашел там путеводной звезды, которая могла бы облегчить мою участь! Господь, говорят, он — последняя надежда… я искал его, но не нашел… Во мне, мадам, не осталось ничего живого, я лишь тень и даже меньше, чем тень… Но иногда, в моей погруженной в траур душе, в сумрачных глубинах моего сознания я вижу слабые проблески иного чувства…

— Что же это за чувство? — спросила Екатерина.

— Жалость! — ответил Панигарола. — О, мадам, я знаю, что говорю сейчас на чужом для вас языке, он неизвестен большинству людей нашего жестокого века… Но иногда мне кажется, что жалость и милосердие спасут мир.

— Безумец! — прошептала королева. — Бессмысленные грезы мятущегося разума! Похоже, я напрасно пришла сюда.

Непонятно было, расслышал ли Панигарола эти слова, но он продолжал:

— Вот о чем я иногда думаю, Ваше Величество… И тогда моя боль утихает… Я уже перестал бродить вокруг дома любимой женщины и укрылся в этой келье. Жалость переполняет мое сердце, жалость к несчастной, которая заставила меня страдать, но, может быть, страдает еще больше моего…

— Похоже, вы настроены миролюбиво, маркиз, — заметила королева, вставая.

Панигарола низко поклонился, давая понять, что больше ему добавить нечего. Королева направилась было к двери, но внезапно ей в голову пришла одна мысль. Она обернулась и взглянула на монаха, склонившегося в вежливом поклоне. В его позе чувствовалась скорее учтивость кавалера, прощающегося с дамой, чем трепет подданного перед королевой.

— Ну что же, поздравляю вас, — сказала она с хорошо скрытой иронией, — Алиса будет счастлива. Она больше не боится ни вас, ни меня. И есть мужчина, которого она любит, с ним она и разделит это счастье.

— Мужчина, которого она любит! — прошептал побледневший Панигарола.

— Да, это граф де Марильяк, верный друг короля Наваррского. Достойный гугенот женится на Алисе сразу после окончания праздников в честь бракосочетания своего короля Генриха с Маргаритой Французской. Он увезет жену к себе, в Наварру, и, пока мир царит во Французском королевстве, ничто не омрачит счастья влюбленных.

Невозможно передать словами, что испытал в эту минуту Панигарола. С дьявольской хитростью Екатерина пробудила в его душе демонов ревности. Марильяк!.. О нем он совсем забыл. Он столько думал о страданиях Алисы, так тосковал о ней, что в его сердце родилась жалость… Более того, он уже готов был простить ее. Уже в мечтах ему представлялось, что настанет день и он приведет к ней маленького Жака Клемана. И тогда он скажет несчастной: «Вы дорого заплатили за свои преступления, обнимите же вашего сына!»

В этих мечтаниях Панигаролы, в его тщетных поисках успокоения не было места для графа Марильяка. Но слова Екатерины Медичи напомнили графу о счастливом сопернике. Страсть вновь вспыхнула в нем: он был готов простить свою несчастную любовницу, но не собирался осчастливить любящего ее мужчину. В эту минуту в душе Панигаролы ненависть к Марильяку была так же сильна, как и любовь к Алисе.

— Мужчина, которого она любит… — повторил монах.

— Вы испытываете жалость и к нему? — спросила Екатерина. — Клянусь вам, он бы вас не пожалел.