Синтия Райт - Дикий цветок

— Нет, не герцог… но, в общем-то, да, у меня есть титул. По правде говоря, мне бы не хотелось…

— Хорошо, можете не говорить… но скажите мне вот что: что бы вы сейчас делали, если бы были в Лондоне?

Застигнутый врасплох, Джеф с минуту смотрел за окно. Дождь все так же барабанил по стеклам, будто набрасывая на дом полотнища из водяных струй. Комнату Джефа освещали старомодные керосиновые лампы, напоминавшие о тех днях, когда еще не существовало газового освещения, и воздух был довольно прохладный. Вытертый коврик, на котором они сидели, почти не защищал от жестких, нестроганых досок пола. И все же Джеф чувствовал себя счастливее в этой простой, деревенской обстановке, чем в своем собственном особняке на берегу Темзы, с его драгоценными персидскими коврами, хрустальными газовыми люстрами, современными мраморными ваннами, роскошными перинами, слугами, готовыми исполнить малейшую его прихоть, и автомобилями, стоявшими в недавно построенном гараже.

Шелби тронула его за руку:

— Вы не хотите отвечать?

— Если бы я был в Лондоне сегодня вечером… — начал он медленно, — я был бы в театре в Вест-Энде, или на концерте, или в опере. Или я мог бы обедать в каком-нибудь изысканном особняке у кого-нибудь из высшей знати, а за обедом последовал бы пышный, великолепный бал…

Глаза ее широко раскрылись, сверкая точно сапфиры.

— В самом деле? Но если так, зачем же вы приехали сюда? У нас тут нет даже граммофона, не говоря уж о развлечениях, к которым вы привыкли.

— Мне и правда не хотелось бы обсуждать эту…

— Быть может, вы были вынуждены удалиться в изгнание? — Обхватив рукою сундук, Шелби наклонилась вперед и прошептала ему на ухо: — Может быть, вам пришлось бежать в Америку, чтобы затаиться, пока скандал утихнет?

Уголки его губ дрогнули в насмешливой улыбке.

— Мне жаль разочаровывать вас, но нет, я приехал в Вайоминг по собственной воле. Не думаю, что вы поймете меня, но я нахожу все эти развлечения в Лондоне невыносимо скучными.

Она разглядывала его, пока он говорил, подмечая и его профиль, четко вырисовывающийся в мягком сиянии лампы, и острый ум, светившийся в его карих глазах. Он был до кончиков ногтей аристократ, благородный, изысканный; это чувствовалось с первого взгляда, даже если не слышать его правильного выговора и литературной речи. И все-таки в Джеффри Уэстоне появилось что-то грубоватое, мужественное. Отросшая золотистая щетина поблескивала у него на подбородке, а волосы, чуть взъерошенные, вились, спускаясь на воротник его зеленой клетчатой рубашки. Но хотя внешне он и становился похож на ковбоя — продолжал придерживаться определенных привычек, таких, например, как ванна, которую он принял перед ужином сегодня вечером.

Шелби почувствовала, что ее неудержимо тянет к этому человеку, который решил идти за своей собственной путеводной звездой и не видел причин, почему бы ему не оседлать сразу оба света — и Старый, и Новый, — расчистив себе место между ними.

— Почему же я не должна вам верить? — сказала она, наконец. — Я могу любить культуру, и иногда мне не хватает здесь книг, и картин, и музыки, и театра, но я терпеть не могу притворства, а именно в этом, судя по всему, и состоит ваша жизнь в Лондоне. Мне бы тоже до смерти надоела вся эта вычурность и мишура!

Джеф едва мог поверить своим ушам. Он, уже потянулся было к ней, но Шелби — живая, изменчивая в своей безыскусности — мгновенно допила свою крохотную порцию хереса и снова принялась перебирать книги. Находки сопровождались восклицаниями, книги откладывались. Они беседовали о литературе, обменивались мнениями, пока тени не сгустились вокруг них в маленькой комнатке, Шелби вздрогнула и потянулась за бутылкой хереса, наполняя свою рюмку.

— Я думаю, нам нужно еще раз зайти к мистеру Мэнипении, и вас, наверное, утомила моя болтовня…

— Напротив, — перебил ее Джеф, пальцами слегка приподнимая ее подбородок. Он заметил, как румянец медленно заливает ее щеки, и острое, мгновенное желание пронзило его насквозь.

— Прежде чем мы уложим все это обратно, — застенчиво сказала она, — у меня есть предложение, это нечто вроде игры — в колледже мы обычно играли так по вечерам с подругами.

— Игра?

— Не могли бы вы выбрать ваше любимое стихотворение и прочитать мне отрывок? Это многое говорит о человеке.

Джеф не колебался. Он взял тоненький томик из тех, что горкой высились рядом с ней на коврике, и перелистал его.

— Не то чтобы оно было единственным, просто оно отражает мое теперешнее настроение.

— Тем лучше, — сказала она, перебираясь к нему поближе, так, чтобы их руки соприкасались. Счастье волной поднималось из самой глубины ее души. Может ли такое быть, чтобы она провела эти последние часы с человеком, который находил удовольствие в тех же, непонятных для других, вещах, что и она? Разумеется, все это слишком хорошо, для того чтобы быть правдой, но пока Шелби собиралась насладиться минутой.

— Какой это поэт?

Голос ее дрожал от нетерпения.

— Теннисон.

— Потрясающе! Подождите, я попробую угадать… «Лок-

сли Холл»? «Едоки лотоса»?

— Тихо, тихо, не спешите!

Его длинные пальцы, нашли наконец нужную страницу, и он стал читать — медленно, отчетливо — отрывки из большой поэмы «Улисс»:

Любая остановка иль конец — скучны,

Ржаветь — а не сиять на пользу, — как это

грустно,

Будто жизнь дана, чтобы дышать, — когда

и много жизней

Все было б мало, тут же — лишь одна,

Да и от той немного остается; но каждая

минута на счету…

И бледный дух, тоскующий, стремится

За знаньем — ускользающей звездой,

Стремясь непостижимое постигнуть.

Шелби закрыла глаза и шевелила губами, повторяя слова, когда Джеф дошел до тех строф, которые она особенно любила:

Вперед, друзья, еще не слишком поздно

За новым устремляться…

И искать, прикладывать все силы, находить

И не сдаваться.

Тишина — глубокая, полная — царила, пока Шелби не открыла глаза и не увидела, что он смотрит на нее так, что ее бросило сначала в жар, потом в холод. Грудь ее затрепетала, в ней что-то заныло и в сердце тоже.

— Вы прочитали чудесно.

— Херес делает вас чувствительной, ласково подтрунил он.

— Да.

— Ну что ж, теперь ваша очередь.

Улыбаясь, Шелби раскрыла крохотный томик, в ожидании лежавший у нее на коленях.

— Я выбрала рубаи Омара Хайяма в переводе Фицджеральда, — объявила она.

— Невероятно! Признаюсь, мне нравится эта игра. Это действительно позволяет многое понять.