Патриция Райан - Сокол и огонь

— Интересно, где вы научились так хорошо справляться с маленькими детьми? Ведь, насколько я знаю, вы были единственным ребенком в семье.

Единственным ребенком в семье? На этот раз он явно не оговорился и вопрос задан неслучайно.

Она ответила не сразу, заставив его повторить свои слова.

— У меня есть два брата.

Торн повесил рукавицу на крюк.

— Да, но они намного старше вас, не так ли? И к тому же семь лет вы провели в монастыре. Так что фактически вас можно считать единственным ребенком.

Мартина сняла с руки рукавицу и протянула Торну.

— Вам прекрасно известно, что у меня есть два брата, — ледяным тоном отчеканила она. — Так что вы отлично знаете, что я не единственный ребенок.

Он внимательно оглядел ее.

— Миледи, — начал он после небольшой паузы, взвешивая каждое слово, — я почти ничего о вас не знаю, кроме того что Райнульф называет вас своей сводной сестрой. Теперь я знаю также и то, что вы начинаете волноваться и замыкаетесь в себе, когда вам задают вопросы о вашей семье. Именно я устроил ваш брачный договор, порекомендовав вас барону в качестве подходящей невесты для его сына. Помолвка, как вы знаете, состоится завтра. И поэтому, пока не поздно, я считаю себя вправе задавать вам такие вопросы, дабы удостовериться, что не ввел в заблуждение его светлость. Так можно ли винить меня за это?

«Я была права, — подумала Мартина. — Под видом светской беседы он пытается выведать мои секреты. Но тогда почему он спас меня от назойливых расспросов Эструды, если и сам что-то подозревает? Ну конечно. Как это я сразу не догадалась! Ведь мое замужество в его интересах, и, как сам признался, он приложил немало усилий, чтобы устроить это дело. Если же кто-то узнает правду раньше него, то это может обернуться неприятностями. Вот он и пытается разузнать все потихоньку, а там подумает, стоит ли выдавать меня или нет в зависимости от обстоятельств того, что он узнает. Ведь пока что у него одни догадки. Надо быть с ним очень осторожной. Он, похоже, вовсе не такой бескорыстный и добрый, каким старается казаться. Впрочем, я и сама не та, за кого себя выдаю».

— Райнульф искренне полагает, что вы сосватали меня сыну своего господина для того, чтобы оказать ему дружескую услугу, — сказала она, направляясь к выходу. — Я пыталась убедить его, что это не так, ибо быстро догадалась об истинной цели ваших стараний, но он мне не поверил. Ему приятно думать, что все вокруг такие же хорошие, как и он сам.

— Я не отрицаю этого, и уж тем более не намерен за это извиняться. Да, я делаю все возможное, чтобы занять положение лучше, чем то, которое досталось мне от рождения. Я сделаю все что в моих силах, чтобы мои дети, если они у меня будут, не узнали нищеты и тех несчастий, на которые норманны обрекли людей, подобных мне. Да, ваше замужество послужит моим амбициям, но оно также свидетельствует о моем добром отношении к вашему брату, чье дружеское расположение означает для меня гораздо больше, чем вы можете себе представить.

— Это очень трогательная речь, — произнесла Mapтина, стоя в дверях. — И вы, конечно, тщательно продумали, каким именно образом мое замужество поможет осуществлению ваших планов. Но при этом вы, кажется, совершенно не подумали о том, соответствует ли оно моим планам на будущее.

Она вышла, хлопнув дверью, и направилась в замок.

Обед состоял из мясного пирога и гороховой похлебки с ветчиной. Лорд Годфри, сэр Торн и Альбин отсутствовали за общим столом. Они отправились на охоту и взяли еду с собой. Леди Женива, мать Эйлис, также не спустилась в зал, обедая у себя в комнате, но это никого не удивляло.

Оставшуюся половину дня Мартина бродила по дому вместе с Эйлис, удовлетворяя свой интерес к феодальным замкам.

Весь первый этаж занимала оружейная, такая же огромная, как и зал, расположенный над ней, только без очага и с амбразурами вместо окон, с голым деревянным полом, даже не покрытым как следует соломой, и без малейшего намека на мебель или украшения. Вернее, украшения были, только особого рода: на стенах красовались всех видов и размеров устращающие орудия смерти. Сверкающие мечи и боевые топоры занимали целиком одну стену, другая была, увешана рядами длинных копий, пик и алебард. Здесь были также десятки изящно изогнутых боевых луков и даже запрещенные законом арбалеты. Тысячи стрел и дротиков лежали, связанные в пучки, как щепки для растопки очага. Но наибольшее впечатление на Мартину произвели не эти изощренные изобретения военной мысли, а более примитивные свидетельства человеческой страсти к убийству — тяжелые булавы и окованные железными шипами палицы самых угрожающих размеров.

После осмотра оружейной, прихватив канделябр со свечами, они с Эйлис спустились в подвал — холодную, зловонную пещеру. По каменным стенам сочилась вода, в центре утрамбованного глиняного пола был вырыт колодец. Вокруг лежали сложенные штабелями бочонки и корзины.

Эйлис в восторге вертела головой.

— Тетушка Фильда говорит, что где-то здесь начинается потайной подземный ход! И если я буду вести себя хорошо, она мне его когда-нибудь покажет!

Она подбежала к окованной ржавыми железными полосами тяжелой дубовой двери.

— Там темница для плохих людей. Если я не перестану досаждать маме, она запрет меня туда.

Мартина подошла к двери и отодвинула заржавевшую плашку, закрывающую замочную скважину.

— Подними меня! Я тоже хочу посмотреть! — потребовала Эйлис.

Мартина взяла ее на руки, и они вместе прижались к отверстию, тщетно пытаясь увидеть что-нибудь в кромешной тьме. Из темницы воняло сгнившей соломой, застоялой мочой и сыростью. Что-то противно зашуршало под соломой — наверное, крыса. Должно быть, в замке лорда Оливье есть такая же камера, куда посадили пойманных убийц барона Ансо и Айлентины. Там они и будут сидеть, скованные ржавыми цепями, и молить Бога поскорее послать им смерть как избавление от нечеловеческих пыток.

Капля воды сорвалась с влажного потолка и гулко упала на утрамбованную землю, нарушив гробовую тишину, царящую в подземелье.

Мартина поежилась и повела девочку к лестнице, ведущей из подвала.

— Пойдем-ка отсюда. Найдем моего брата. А потом можешь представить меня твоей маме, я очень хотела бы познакомиться с ней.

— Оставьте меня в покое! — устало простонала Женива. — Мне больше не нужны эти ваши порошки от головной боли.

Райнульф взял из рук сестры чашку с лекарством, подумав про себя, что именно те, кто больше всех нуждается в помощи, почему-то упрямо отвергают ее.

— Это не порошок от головной боли, миледи, — подавая ей чашку, наполненную какой-то коричневой жидкостью, сказал он.