Лаура Гурк - И он ее поцеловал

– Страшно подумать, как мало денег я бы заработал, если бы имел дело только с теми людьми, которым я нравлюсь, мисс Дав.

Она опустила руку.

– Простите за грубость. Я не должна была так говорить.

– Но вы ведь были честны. – Улыбка поблекла, он склонил голову набок, изучая ее. На лице появилось задумчивое выражение.

Эмма заерзала под его пронзительным взглядом. Она не знала, что сказать. Она и так уже довольно наговорила.

– Несмотря на недавние разногласия, я всегда полагал, что мы с вами неплохо уживаемся, – пробормотал он. – Я был не прав?

Она вздохнула, понимая, что непоправимый урон уже нанесен.

– Нет. Но мы уживались только потому, что я никогда не задавала вам лишних вопросов. Я была вашим секретарем, которому платят за то, чтобы он строго следовал указаниям. Мои обязанности не имели никакого отношения к моему субъективному мнению о вас или о вашем образе жизни. Высказываться в ваш адрес было непозволительно.

– Теперь у вас таких препятствий не возникает. – Он снова рассмеялся, но как-то не слишком весело. – Многие, с кем я веду дела, меня недолюбливают, но мне и в голову не приходило, что вы тоже питаете ко мне неприязнь.

Она и сама этого не знала, пока слова не полились из нее рекой.

– Это не неприязнь, скорее отсутствие точек соприкосновения, – начала она, пытаясь объяснить то, о чем сама имела весьма смутное представление.

– Никогда не отрекайтесь от честно высказанного мнения в угоду вежливости.

– Я и не отрекаюсь. Просто мы с вами очень разные люди, вы и я, и смотрим на вещи с разных позиций. Вы считаете мои сочинения глупыми и бессмысленными, но отчасти из-за того, что вы пэр. Пэры могут позволить себе быть резкими, и никто не решится перечить им. Пэры могут вносить изменения в правила, иногда даже преступать их. Люди моего уровня не смеют вести себя подобным образом. И в особенности женщины. Мой отец был очень строгим человеком. Он был сержантом в отставке, и у меня… – У Эммы сжалось горло.

– Что у вас? – поторопил он, когда она замолчала.

Очень трудно говорить о личных делах с посторонними, особенно о жизни с отцом, но она обязана объясниться с Марлоу. Так будет честнее.

Эмма заставила себя продолжить.

– У меня было, как вы бы сказали, довольно… суровое детство. Никакие шутки в доме отца не приветствовались. Поэтому вы и кажетесь мне легкомысленным, дерзким и неискренним. Все для вас игра, и мне трудно понять, когда вы серьезны, а когда дразните. По-моему, вас мало заботят другие люди, вы не покупаете подарки сами, постоянно опаздываете и так далее. И ваша жизнь, вы уж меня простите, пример распущенности… неприятие брака, связи с танцовщицами и другими женщинами, не отягощенными моралью.

Он опять рассмеялся:

– Ну, связи с женщинами, отягощенными моралью, не достигли бы желаемой цели.

Должно быть, это его очередная шутка, решила для себя Эмма.

Он перестал улыбаться и кашлянул.

– Ну да, значит, вы не одобряете мою персону. Я не только лжив и хитер, но еще и легкомысленный, дерзкий, непочтительный, непунктуальный распутник. Я ничего не забыл?

В его изложении это прозвучало более чем грубо. Эмма не стремилась оскорбить его, но, с другой стороны, она не привыкла критиковать людей.

– Вы тоже обо мне не слишком высокого мнения, – встала она на свою защиту. – Я знаю, что вы считаете меня сухарем, лишенным чувства юмора.

– Вряд ли меня можно винить за это Вы никогда не смеетесь над моими шутками.

Губы ее дрогнули в улыбке.

– Может, потому, что они не смешные?

– Да-да, хорошо. Я ведь открыт для критики, не так ли? – Она посерьезнела.

– Дело в том, что я уже не сумею вернуться к такого рода… неравным отношениям. Для нормальной работы я должна буду свободно высказывать свое мнение, а вы – уважать его. – С каждым словом Эмма все больше падала духом. – Нам придется смотреть друг на друга по-новому. Не как хозяин и его секретарь, не как лорд и дочь армейского сержанта, а как два человека, чьи мнения и идеи одинаково важны и ценны. Нам придется относиться друг к другу со взаимным уважением и учтивостью.

– Вы полагаете, это невозможно?

Эмма припомнила все то время, когда он принимал как должное ее смирение и послушание. Когда она и рта не смела раскрыть.

– Да.

Последовала долгая пауза и кивок.

– Думаю, вы правы. Я не нравлюсь вам, мне не нравится то, что вы пишете, одним словом, дело безнадежное. – Он указал на дверь: – Я провожу вас вниз.

Они молча спустились в холл и остановились у парадного входа.

– Я иду на другую сторону улицы в свою контору, – сказал он, – но могу вызвать для вас экипаж, вас отвезут домой.

– В этом нет нужды. Уверена, под вашим руководством «Соушл газетт» будет процветать. По крайней мере надеюсь на это, – добавила Эмма от души.

– Спасибо. А я уверен, что вы без труда найдете другого издателя для своей колонки. – Он открыл одну створку двери, выпустил Эмму и вышел следом. – Я позабочусь о гонораре за сегодняшнюю статью. Желаю успехов, мисс Дав. – Он поклонился ей. – До свидания.

Эмма стояла и смотрела в широкую спину Марлоу, удаляющуюся от нее, грудь сдавило. Эмма убеждала себя, что приняла разумное решение. Согласись она писать для него и позволь ему редактировать свои сочинения, это обернулось бы настоящей катастрофой, ведь у них нет ничего общего. Им никогда не договориться. Она поступила разумно, отказав ему.

Вот оно. Опять то же жуткое слово: «Разумно».

– Подождите! – закричала она и бросилась вдогонку. Он остановился на углу и повернулся, ожидая, когда она подойдет.

– Если я соглашусь, каков будет мой гонорар?

Он удивленно приподнял бровь, но не спросил, в здравом ли она уме.

– Десять процентов от рекламы, размещенной на вашей полосе, – ответил он.

Эмма вспомнила, как уговаривала торговцев скинуть цену до разумного предела, и подумала, что сейчас та же ситуация. Следует попросить столько, сколько ее работа действительно стоит.

– Пятьдесят будет справедливо.

– Справедливость тут ни при чем. Весь риск лежит на мне.

– Не вы ли говорили – чем выше риск, тем больше возможная награда. Вы любите рисковать. Риск – ваша стихия, вы им живете. К тому же популярность «Газетт» выросла из-за моей колонки, я заслуживаю достойного вознаграждения.

– Поверьте мне, я уже сполна расплатился за эту популярность, а ведь слава – штука зыбкая. Публика с ума сходит по вашим статьям, это верно, но все может измениться. Сегодня вы в фаворе, а завтра о вас и не вспомнят. Если публика от вас отвернется, именно я потеряю тысячи фунтов. Даю вам двадцать процентов.

– Сорок, – отрезала она. – Я сумею надолго удержать интерес публики.