Памела Джонсон - Кристина

Вот почему я думала об этих поцелуях, как о каком-то насилии, думала с ужасом и с какой-то виноватой тоской. Моя юность тревожно билась во мне, как лепестки цветка в тесных оковах бутона.

— Сколько вам лет, Кристина?

— Восемнадцать, — ответила я. И действительно, через два дня мне исполнялось восемнадцать лет.

— Я на четырнадцать лет старше вас, девочка. Вас это не пугает?

— Нисколько, — ответила я. — Это совсем не так уж много.

— Для меня немного. Но если мы допустим, что я очень рано женился, то я мог бы быть вашим отцом.

Мне хотелось, чтобы он перестал говорить о ранних браках, отцовстве, моей молодости и своей зрелости. Я чувствовала, что он уже начал наступление, что у него есть какие-то виды на меня. Страх не проходил; и все же мне было хорошо. Я жалела, что Айрис не видит его машины, его пальто из верблюжьей шерсти. Он был богаче молодых людей моего круга. Он может водить меня в такие рестораны, как «Монсиньор», — как я рада, что у меня уже есть кое-какой опыт. Мне захотелось побольше узнать о нем, о его жизни; я почувствовала укол ревности, острой, настоящей, неподдельной ревности, при мысли о девушках, с которыми он знаком, которых, быть может, целовал (как?). Мне совсем не хотелось, чтобы он сейчас поцеловал меня. Я сильная, говорила я себе, и здесь я постою за себя.

Мы уже выехали из Лондона. Кругом лежали белые и чистые снежные поля, небо почти сливалось с ними, и линия горизонта угадывалась лишь там, где ярко синела полоска далекого леса. Как все бело и как все сине! Я никогда еще не видела таких чернильно-синих далей.

Нэд рассказывал о себе. Его отец держал контору по продаже недвижимости. Его же нисколько не прельщала мысль войти в дело отца, поэтому он стал солдатом и прослужил некоторое время в Индии. А потом («проклятое невезение», сказал он, а я подумала, что он, взрослый мужчина, а не мальчишка, мог бы не ругаться в моем присутствии) у него в легком нашли пятнышко и уволили из армии по состоянию здоровья.

— Все, конечно, теперь прошло, я снова здоров, и не думайте, что меня ждет романтический конец поэтов. — Он взглянул на меня и остановил машину. Мы были на вершине Кабаньего Хребта — перед нами лежал белый мир и густая морозная тишина. Небо слегка потемнело и стало серебристо-серым с еле заметными красноватыми переливами.

— Красиво, не правда ли? — Его рука легла мне на колено; он с удивлением посмотрел на нее, словно и сам не ожидал увидеть ее там. Сняв руку, он предложил мне сигарету и продолжил свой рассказ. Вернувшись из армии, он снова отказался вступить в дело отца. Что угодно, но только не это. Получив армейскую пенсию, он отправился в Ливерпуль в надежде попасть на какое-нибудь судно, но лишь залез в долги. — Я ставил тогда на лошадей, теперь я не делаю этого. Я получил хороший урок. Отец решил воспользоваться этим и пообещал уплатить мои долги, при условии, что я перестану валять дурака и войду в дело. Что я и исполнил. Теперь я веду себя вполне респектабельно. Все это довольно мерзко, как вы считаете?

— Сейчас уж нет, — ответила я осторожно, после секундного молчания.

Он расхохотался. А потом обнял меня и повернул лицом к себе; он не просто смотрел мне в лицо, а как-то вглядывался в него и изучал. Я замирала от страха, томления, любви, но, кажется, больше всего от страха. Снова пошел снег, и почти невидимые крохотные снежинки закружились, словно тени, покрывая тончайшим и непрочным кружевом капот машины. Я не должна позволить ему поцеловать меня, ибо у меня не хватит сил последовать мудрому совету Лесли и залепить ему пощечину.

Но Нэд вдруг отпустил меня. Он завел мотор и вывел машину на дорогу.

— Приходится быть осторожным — дорога скользкая, как стекло. Надо поторапливаться, а то останемся без мая.

Чай мы пили в одном из отелей Хайндхэда — воскресный загородный чай с черным и белым хлебом и маслом, сандвичами с крутыми яйцами, шоколадным бисквитом и печеньем с сахарной глазурью, с тортом, сладкими ватрушками и корзиночками с кремом. Большинство из сидевших в зале тоже были пары, приехавшие на своих машинах; девушки были гораздо старше меня и одеты более изысканно.

Я снова почувствовала гордость, а яркий огонь камина вернул мне уверенность.

Нэд дружески расспрашивал меня; лицо его было добрым, и теперь мне было легче разговаривать с ним, ибо его глаза больше не изучали меня со столь откровенным удовольствием.

— А что вы сделали с беднягой Батеруортом?

Я не поняла, о ком он говорит.

— С приятелем Виктора Коберна? С калекой?

Начав ему объяснять, как все было, я вдруг почувствовала презрение к себе. Я не смела так предавать Кейта, и всего лишь ради того, чтобы убедить Нэда, что у меня были не только такие знакомства. Мне следовало бы сказать ему, что Кейт — мой старый друг и я бываю с ним на танцах просто потому, что он мне нравится. Но, может быть, Нэду известно, что Кейт мне вовсе не друг? При этой мысли моя совесть немного успокоилась.

— Вы честно выполнили свой долг. Думаю все-таки, что это был всего лишь долг. Иначе я никогда бы не появился на вашем горизонте. Экая была бы жалость!

— О да, конечно, — воскликнула я чересчур поспешно и чересчур громко. Кое-кто из публики даже обернулся. — Очень мило с вашей стороны, что вы это сделали, — добавила я уже потише.

— Очень мило, — повторил он. Его голубые глаза насмешливо вспыхнули. — Нам пора ехать, а то добрейшая тетушка Эмили и вправду решит, что я стареющий соблазнитель.

Это было так похоже на то, что я сама думала о нем, что я покраснела и поспешно отвернулась, чтобы он не заметил этого.

— Пожалуй, это почти то, что вы сами думаете обо мне. Увы, я не соблазнитель, и вам нечего бояться.

— Я ничего такого не думала о вас!

— Думали, думали, милочка. Меня не проведешь.

Я была несчастна. За его шутливой насмешкой чувствовалось что-то непреклонное. Он знал, что я молода, неопытна, неуверенна в себе и не смогу ответить ему так, как это сделала бы на моем месте любая девушка постарше. Несколько минут прошло в молчании. Затем он подозвал официантку, расплатился и помог мне встать. Мы отправились в обратный путь.

Уже стемнело; вечер был безветренный и безлунный. При свете фар снег казался золотым. В машине было восхитительно тепло и уютно.

— Мне приятно с вами, — сказал он наконец. — Вам не кажется, что нам будет хорошо вместе? — Он говорил, не отрывая глаз от дороги. Его руки, лежавшие на руле, казались маленькими, бледными и изящными. — Не думайте обо мне всякую ерунду. Оставим это тетушкам. А вам не следует.

— Я не думаю.

Я чувствовала, как приближалось счастье, стыд, насилие. Чувства завладевали мною вопреки моей воле; я закрыла глаза, ощущая легкое пощипывание от набежавших слез.