Дженнифер Маккуистон - Приключения новобрачных

С огромным облегчением Джеймс осознал, что теперь узнает ее, если увидит на улице, – и это уже было достижением. Час назад он не мог этим похвастать. Когда он проснулся, воспоминания его походили на разрозненные вспышки, а теперь… Теперь все было по-другому.

И еще он помнил… движение. Да-да, она постоянно находилась в движении… Волосы же у нее были очень светлые, почти белые. Она была полна жизни, лучилась каким-то особенным внутренним светом и радостным возбуждением, и волны ее прекрасных волос рассыпались по плечам, словно не в силах были выдержать оковы шпилек. И теперь он вспомнил, как, опрокидывая очередную кружку эля, подумал: «На такой я мог бы жениться».

Но о самой церемонии он почти ничего не помнил.

А может, и не было никакого бракосочетания? В этом вопросе уверенности у него не прибавилось. Он помнил, как шутил с ней, пытаясь успокоить ее, когда она в растерянности умолкла. Кто-то отпустил на ее счет грубоватую шутку, и она решила, что ее хотели обидеть. Он тогда налил в ее пустой бокал эля из своей кружки, а потом предложил выйти за него замуж и пообещал, что всю оставшуюся жизнь будет следить, чтобы ее бокал был всегда полон.

Что ж, теперь по крайней мере у него больше не было сомнений в том, почему он ввязался в эту историю. Да-да, сейчас уже он помнил самое главное – поцелуй. Она сама бросилась к нему на шею – они для чего-то оба забрались на видавший виды старый стол в «Синем гусаке» – и прижалась губами к его губам под дружное и громкое одобрение присутствующих. Джеймс помнил, что чуть не упал от неожиданности, и помнил, что дыхание ее было на удивление вкусным. Ее запах вскружил ему голову, и он хорошо помнил свои ощущения, когда она прижалась к нему гибким телом. А потом она с удивлением вскрикнула – похоже, страстная сила их поцелуя потрясла и ее.

Джеймс судорожно сглотнул, не в силах выбраться из тисков этих воспоминаний.

– Я должен ее найти, – пробормотал он.

– Да, понимаю, – кивнул Патрик. – Я и сам бы не отказался ее…

Не раздумывая, не давая никаких оценок своим действиям, Джеймс схватил друга за ворот и, приблизив его лицо к своему, прошипел:

– Она моя жена. Фальшивая или нет – значения не имеет. Так что изволь выбирать выражения.

Патрик осторожно высвободился и, улыбнувшись, подмигнул приятелю.

– Точно так же ты повел себя ночью. Я просто хотел проверить, ты все так же в нее влюблен или уже нет. И я, пожалуй, легко отделался. А вот бедняге Макрори повезло меньше. По твоей милости он лишился двух передних зубов.

При напоминании о нанесенном мяснику увечье Джеймс виновато опустил голову. Патрик же вновь принялся штопать скальп приятеля. Сейчас Джеймс начинал вспоминать кое-какие подробности вчерашней драки. Он помнил хруст под своим кулаком и помнил, какое тогда испытал удовлетворение. Он также вспомнил отчаянный женский вопль, звон стекла и треск дерева. И, конечно, он помнил, как ему стало стыдно, когда Макрори выплюнул вместе с кровью зубы.

Но до сих пор ему никто не говорил, зачем он это сделал. Неужели он вчера подрался с мясником из-за девушки?

– Почему я его ударил? – спросил Джеймс.

Патрик пожал плечами, хотя это не стоит делать, когда зашиваешь кому-то голову.

– Черт его знает… Думаю, он сказал что-то насчет девушки, и тебе это не понравилось. Ты разом переменился в лице и набросился на него с кулаками. Я, признаться, никогда прежде не видел тебя таким.

Джеймс поморщился от боли. Думать о чем-то, когда тебе зашивает голову ветеринар, впервые взявшийся лечить человека, довольно затруднительно. И все же Маккензи пытался подвергнуть анализу столь не характерный для него поступок, как нападение на мясника, в сущности, не сделавшего ему ничего плохого. Конечно, нельзя сказать, что импульсивность была совсем не свойственна Джеймсу, но всю сознательную жизнь он работал над собой и вроде бы научился контролировать свои эмоции. К тому же, начав юридическую практику в Мореге, он делал все возможное, чтобы создать себе хорошую репутацию. Джеймс был уверен, что ошибки юности остались в прошлом и уже ничто не заставит его вновь прибегнуть к насилию.

Но все его усилия пошли прахом из-за какой-то лживой бабенки. Не исключено, что она с самого начала планировала его обокрасть – с того самого момента, как плюхнулась к нему на колени и поняла, что в кармане его сюртука лежит пухлый бумажник. И если Джеймс желает, чтобы свершилось правосудие, какое ему дело, что о ней думает Патрик?

– Впрочем, это не важно, – сказал Маккензи, справедливо посчитав, что не стоило портить отношения с лучшим другом из-за воровки. Боль в голове притупилась, но от этого не стала менее мучительной. При каждом стежке Джеймс крепко зажмуривался. – Как бы там ни было, я не знаю, где ее искать.

– Ну, спроси меня и я скажу, что, потеряв разом жену и коня, я бы начал поиски с дома Дэвида Камерона, – сказал Патрик. После каждого стежка он делал перерыв, чтобы полюбоваться своей работой.

Джеймс, прищурившись, покосился на друга. Тому следовало бы знать, что зверя в нем, Джеймсе, лучше не будить, хотя он фактически уже сделал это своей пыточной иглой. Но сейчас Патрик явно перегнул палку, упомянув в одной фразе женщину, крови которой Джеймс жаждал, и мужчину, которого он от всего сердца ненавидел.

– Зачем мне идти к Камерону? – как можно спокойнее спросил Джеймс, впившись ногтями в обивку стула.

– Потому что та черная кобыла, что ты привязал к столбу, принадлежит ему. В прошлом месяце Камерон попросил меня избавить ее от хромоты, да только это у нее на всю жизнь, как у Джемми. Из нее выйдет вполне приличная племенная кобыла, но ездить на ней – мучить и себя и ее. Если ты обменял ее на Цезаря, то сильно прогадал, приятель.

Джеймс почувствовал, как в голове его зазвонил колокол тревоги. Не потому, что он подумал, будто мог совершить такую непростительную глупость, как обмен Цезаря на хромую кобылу. Нет-нет, просто по всему выходило, что городской глава Дэвид Камерон имел непосредственное отношение к тому необъяснимому, что происходило с Маккензи накануне вечером и ночью.

Джеймс знал, что Патрик по-прежнему считал главу магистрата другом, отдавая должное памяти прошлого, тем временам, когда они все трое учились в Кембридже. Все трое были вторыми сыновьями, и получить хорошее образование их обязывал статус. Но тот же статус лишал их всех иных преимуществ, в том числе – права на титул. Окруженные удачливыми сверстниками, чье будущее представлялось более радужным, эти трое объединились, создав нечто вроде клуба.

Но несмотря на былую дружбу, Джеймс давно перестал относиться к Дэвиду как к приятелю. Более того, Джеймс старался вообще о нем не думать, хотя его положение – он являлся единственным в городе солиситором – и положение Камерона, главы магистрата, обязывало их время от времени встречаться для решения служебных вопросов.