Элинор Смит - Неблагоразумная леди

— Но не отвергли же вы его?

— Я не приняла его лестного предложения.

— Пруденс, вы дура! У вас была бы обеспеченная жизнь.

— И ты, Брут!

— Вы хотите сказать, что я говорю как Кларенс? Но он же прав. Вы действительно как сыр в масле катались бы. Хотя, хоть убейте, не могу поверить, что он имел в виду законный брак. Вы уверены, что все правильно поняли?

— Несомненно, а вот вы своим сомнением унижаете меня.

— Да плевать на меня. Главное, что подумают все.

— Как, скажите на милость, я могла принять его предложение, если он такой нестоящий?

— Но если он и в самом деле имел в виду брак, то это все меняет.

— Вы сами называли его ослом.

— Но, заметьте, очень богатым ослом. Мне и самому надо было догадаться по тому, с каким пиететом он относился к вам, что в голове у него не морганатический брак. Но у вас-то что на уме? Уж не за титулом ли вы гонитесь? Почему вы ему отказали?

— Я не люблю его.

— Любовь! Да что такое любовь? Все только и говорят о ней, но существует ли она в реальности? Я не встречал ни одного мужчины, который был бы увлечен больше двух дней одним и тем же предметом нежной страсти, как, впрочем, и ни одной женщины.

— Странно слышать подобное от великого романтика западного мира.

— Романтика, поэзия — это все совсем другое. Это область воображения, в которой мы с вами подвизаемся на пару, каждый на свой лад. Чего проще — любить выдуманный персонаж. Я боготворю Шиллу — был влюблен в нее целую неделю — это для меня новый рекорд. Мы можем создать их такими, какими хотели бы видеть своих идеальных возлюбленных, выбросив всю скуку и изъяны обыденной жизни. Они действуют по нашему мановению, а если мы хотим от них безумия страсти, мы и это можем позволить, зная, что одним росчерком пера можем привести их в чувство. Какое это имеет отношение к любви?

— Мы смотрим на это разными глазами. Я понимаю любовь совсем по-другому.

— И как же?

— Заботиться о ком-либо больше, чем о самой себе.

— Но это не любовь, — это инстинкт, или преданность, или что-то в этом роде; собственно, другое проявление любви к себе. Дети — частица нас самих. А я говорю о любви между мужчиной и женщиной.

— И я о том же.

— В таком случае вы говорите ерунду и, полагаю, сами прекрасно это понимаете, не то не рдели бы как красна девица. Хотя я никогда не понимал женщин. Одно я знаю точно: когда они говорят о любви, они хотят, чтобы вы возили их к их подругам, или покупали им новые украшения, или содержали их. Они всегда чего-то от вас хотят.

— Если женщине нравится мужчина, она берет от него то, что он предлагает. Но я не считаю, что это все имеет какое-либо отношение к любви.

— Вы либо очень глупы, либо слишком мудры. Никак не пойму, что именно. Что же касается Севильи, то здесь у нас с ним общие взгляды. Так он преподнес вам бриллианты, не так ли?

— Да, и я их не приняла. Я не считаю их проявлением любви.

— Не так уж вы разбираетесь в этом предмете, как говорите. Кого вы любили? Этого осла Спрингера, да и его не настолько, чтобы решиться соединить с ним свою жизнь. И не мне принимать уроки любви от ста… хм… от собрата по перу.

— Это не урок, а мнение. Причем продуманное.

— Прошу прощения, мэм. Вы, как всегда, вывели меня на чистую воду. Однако перейдем к хорошей вести. Вы совсем сбили меня с толку своим триумфом над набобом. Речь о другом триумфе. Вашем литературном триумфе.

— Как, вы были у Марри? — Пруденс подумала о новом издании своих книг, так удачно разошедшихся.

— Нет, это Марри зашел ко мне вчера с доктором Ашингтоном на буксире. Вот почему я не смог зайти к вам, как обещал.

— Ашингтон из «Блэквудз мэгэзин»? Он собирается писать о ваших «Песнях»?

— Да, но для вас не это хорошая новость. Он собирается писать о ваших книгах. Он готовит статью о молодых женщинах-писательницах. Вы будете представлять писательниц, я — поэтов, Шеридан — драматургов, хотя молодым его уже не назовешь, но он лучший из живущих ныне драматургов, каких можно сыскать. Хант и Хэзлит — тандем эссеистов. Так что мы в хорошей компании.

— Обо мне? Но он знать меня не знает. Я не отношусь к серьезным авторам.

— Так же как и я, но они хотят сделать нас серьезными, подняв вокруг нас шумиху. В нашей писанине они выищут уйму философских, политических и религиозных вещей, так что мы сами будем только диву даваться. Уверяю вас, когда он пообщается с вами, вы в его глазах станете циником, а сейчас вы ведете себя как истинный романтик.

— А вы моралистом, хотя считаете себя циником.

— Он хочет познакомиться с вами. Я для того и забежал, чтобы договориться с вами, как это лучше сделать. Надеюсь, вы ничего не имеете против?

— Вы просто ошеломили меня. Он что, правда придет сюда?

— Конечно, если вы не возражаете. Я приведу его и представлю вам, а потом тихо удалюсь, чтобы он в тиши и покое парил вам мозги. Только не знакомьте его с Кларенсом, не то он быстро выведет вас на чистую воду и поймет, что вы за фрукт.

— Ушам своим не верю. Доктор Ашингтон? Какой он из себя? Старый?

— Старая калоша. Слишком стар, чтобы вы могли его обаять. Лучше полагайтесь не на свои голубые глазки, а на ваше умение быть хорошим собеседником. Не говорите с ним о Скотте; а если хотите умаслить его, то он поклонник Колриджа и Саути1, (1 Колридж Сэмюэл Тейлор (1772–1834), Саути Роберт (1774–1843) — английские поэты, представители «озерной школы».) хотя ума не приложу, как в нем уживается эта парочка. Впрочем, раз ему интересна наша писанина, в нем, вероятно, есть католический душок. А может, это «Блэквудз» натравил его на нас, чтоб стряхнуть с него нафталин. Он же классицист. Подумать только, мисс Маллоу, мы будем причислены к сонму бессмертных под одной обложкой, каково, а?

— Нет, поверить не могу. Доктор Ашингтон — «Блэквудз мэгэзин» — прямо сон наяву.

— Вам снятся такие триумфы, не правда ли? А проснувшись, вы размышляете, стоит ли принимать предложение набоба. Ловкость рук и никакого мошенничества. Я никак не приду в себя от этой новости. Она почище статьи Ашингтона. Просто дух не могу перевести. Так как насчет завтрашнего визита с доктором Ашингтоном?

— В любое время, когда ему удобно. А когда же я увижу вашу Шиллу?

— Завтра я подкину ее Ашингтону, а через денек, надеюсь, вы соблаговолите просмотреть ее. И скажите, не слишком ли она рискованная. Хотя, надо заметить, Шилла на глазах цивилизуется. Взялась за ваши романы. Она уже заговорила со мной о браке.

— То бишь с Моголом?

— Да нет, от него она давно уже сбежала и теперь связалась с каким-то нечестивцем из каравана, я же говорил. Теперь пристает ко мне, чтобы я сделал его переодетым принцем или чем-нибудь в этом роде. — Даммлер рассмеялся и вышел из кабинета.