Паулина Гейдж - Проклятие любви

Эйе взял камень из огрубевших, неухоженных пальцев жены.

– Я в этом ничего не понимаю, Тии, – сказал он, катая камешек между большим и указательным пальцами.

– Ладно, давай его сюда. – Она с улыбкой выхватила у него яшму и бросила ее обратно в кожаный мешочек. – Когда прибудем в Джаруху, надо непременно засушить несколько цветков винограда. Я подумывала о диадеме для Нефертити из сердоликов в золоте или, может быть, даже в слоновой кости. Но сейчас она, сдается мне, не хочет носить ничего, кроме ляпис-лазури.

Тейе резко повернулась к ней, но Тии, как обычно, высказалась с наивным простодушием, без всякой задней мысли. Маленькая головка в жестком старомодном парике склонилась над беспокойно снующими руками. Тейе взглянула на брата, но Эйе со снисходительной улыбкой смотрел на жену. Бессмысленно говорить с Тии о Нефертити, – размышляла Тейе. – Я не стану об этом думать. Кроме того, какой вред от того, что Нефертити нравится украшать себя божественным камнем?[26] Ее обожествление – лишь вопрос времени, и она это знает. Короны, что украшают мои собственные изображения, инкрустированы ляпис-лазурью.

В Джарухе они много плавали, почти беспрерывно что-то ели, вечерами пили вино и вспоминали былое. Пока Тии укладывала между листами из папируса собранные цветы или бродила по берегу реки с юным телохранителем, Тейе и Эйе сидели в прохладной гостиной, иногда о чем-то говорили, но чаще просто предавались размышлениям. Тейе знала, что брату не терпится вернуться к своим делам в Фивах, но сама она испытывала наслаждение, воображая, будто она снова молодая богиня, а в новом дворце на западном берегу ее ждет влюбленный фараон в расцвете сил и здоровья. Она подолгу безмятежно спала в своей комнате, окна которой выходили на зеленеющие угодья, сады и виноградники, и за все время пребывания в Джарухе не достала из футляра ни одно из своих чудесных медных зеркал.

Через месяц Тейе с братом вернулись в Фивы, по пути домой доставив Тии в Ахмин. Оказавшись в Малкатте, Эйе сразу устремился к себе, а Тейе пошла в гарем, чтобы узнать последние новости от Тиа-ха. Время, которое она провела вдали от двора, хоть и было недолгим, все же помогло ей лучше ощутить изменения, произошедшие здесь в ее отсутствие. Проходя по гулким коридорам дворца, она уже чувствовала, что подул новый ветер. Жрецы в белых юбках кланялись ей. Незнакомые молодые люди с наплечными повязками царских писцов и храмовых смотрителей склонялись перед ней в почтительном благоговении. Тейе повернула за угол и неожиданно оказалась лицом к лицу с крепким солдатом, который быстро опустил голову и встал на колени, пытаясь скрыть свое смущение в этом неловком выражении почтения. На нем была короткая льняная юбка и простой белый шлем, широкую голую грудь украшала только золотая пектораль Ра-Харахти, ястребиноголового солнечного бога. К поясу у него был пристегнут небольшой скимитар, в руке он сжимал копье. Что здесь делает храмовый солдат из Она? – удивилась Тейе. Стражники гарема открыли перед ней двери. Навстречу торопливо выбежал Херуф, небрежно зажав жезл под мышкой, его бритую голову покрывал свободный плат. Справившись насчет Тиа-ха, Тейе приказала ему на закате вызвать Эйе в залу для приемов.

В кельях женщин было прохладно, негромкие разговоры и легкие шаги сливались в слабый неясный шум. Дверь в комнаты Тиа-ха была открыта, оттуда хлынула волна насыщенных ароматов. Слуга Тиа-ха, с ложечками в обеих руках, сидел, склонившись над низким эбеновым столиком, сплошь уставленным маленькими алебастровыми баночками. Он опустился на пол вместе со своей госпожой, и Тейе жестом велела им подняться. Воздух комнаты был пропитан густым ароматом, в котором угадывались запахи мирры, лотоса и еще каких-то незнакомых эссенций.

– Что ты делаешь? – с любопытством спросила Тейе, подходя ближе. – У меня даже голова закружилась от этого запаха.

– Я пытаюсь выбрать подходящий аромат, – ответила Тиа-ха, окуная в баночку накрашенный хной палец и поднося его к носу. – Мне надоели мирра, алоэ и персея. Надеюсь, мне удастся распродать кое-что. Говорят, в этом году будут хороши свежие ароматные масла. Кое-что мне уже везут с грузом товаров с Великого Зеленого моря в обмен на лен. Ты можешь идти, – кивнула она слуге. Тот собрал свои принадлежности, поклонился и вышел.

– Пошли что-нибудь и моим слугам тоже, – сказала Тейе, – но только не мирру. Дворец уже и без того пронизан духовными веяниями.

Тиа-ха удивленно подняла тщательно выщипанные брови, хлопнула в ладоши, чтобы принесли угощение, и вслед за Тейе опустилась на разбросанные по полу подушки.

– Но эти веяния не приносят удовольствия, – возразила она. – Теперь здесь царит дух величайшей серьезности, и никакого легкомыслия. Разве Джаруха так далеко, что твои осведомители не смогли до тебя добраться?

– Я не хотела их видеть. Расскажи мне последние сплетни, царевна.

Тиа-ха закатила черные как сажа глаза.

– Сплетни гарема всегда очень сочны, но плоти в них не много. А личные слуги царственных особ всегда держат рты на замке.

– Но мы старые подруги, – улыбнулась Тейе, – ты же расскажешь мне все?

Тиа-ха вздохнула. Неслышно вошла рабыня с финиками и вином.

– Мы теперь видим царевича так же часто, как в те дни, когда он жил в соседних покоях. Его, и царевну, и жрецов, и Ситамон.

– Ситамон? – Тейе насторожилась. – Тиа-ха, а не болтают ли чего об Аменхотепе и его сестре? Фараон велит ее казнить, если она допустит оплошность.

– Конечно, ходят слухи, но Ситамон никогда не остается наедине с царевичем. Она слишком умна для этого.

– Видела ли ты фараона? Известно ли ему, что о ней говорят?

– О, императрица, – мягко сказала Тиа-ха, взяв с блюда липкий черный финик и задумчиво разглядывая его, – ты задаешь вопросы, которые могли родиться в голове наивного ребенка. Даже малышка Тадухеппа, которая ходит по коридорам гарема, почти вжимаясь в стены, и не желает общаться ни с кем, кроме своей тетушки, и та знает ответ. С тобой все хорошо?

Нет, – подумала Тейе в отчаянии. – Я вдруг состарилась и утомилась, мне вовсе не хочется мериться силами с новым кабинетом управителей.

Она поднялась.

– Может быть, я хочу быть тем наивным ребенком, – отрезала она. – От твоих ароматов, царевна, у меня разболелась голова.

– Если желаешь, я буду собирать для тебя сведения, – спокойно ответила Тиа-ха, – но женщины Херуфа сделают это лучше. Я предпочитаю делать выводы. – Она надкусила финик и потянулась за своей чашей. – Царевна Хенут, известная гордячка, несколько дней назад сцепилась с одной из вавилонянок. Хенут принадлежит к древнему вымирающему роду, моя госпожа. Она всегда относилась к Амону-Ра с надлежащим почтением, а от благовоний в ее покоях задохнулся бы даже жрец. Вавилонянка стала возмущаться. Кажется, царевич навестил ее и воскурил благовоние для ее вавилонского бога. Она принялась бахвалиться этим перед Хенут. Та ударила ее метелкой. Вавилонянка была настолько глупа, что в ответ ударила царевну по священному лицу. Херуф отхлестал ее за это.