Джулия Куин - Тридцать шесть валентинок

— И это тоже, — снова согласилась сестра. Не получив объяснения, поинтересовалась: — Так что же ты делала?

Глядя в потолок, Сюзанна усмехнулась:

— Издавала странные звуки.

— О Господи!

— Хорошо, признаюсь, — сдалась Сюзанна, поскольку понимала, что утаить секрет от сестры все равно не удастся. — Пытаюсь справиться с сердечной болью, но если хоть кому-нибудь расскажешь, то я…

— Обрежешь мне волосы?

— Оторву язык!

Летиция улыбнулась и плотно закрыла за собой дверь.

— Рот на замке, — заверила она. Подошла к кровати и присела на край. — Это граф?

Сюзанна кивнула.

— Ой, как хорошо! Любопытство взяло свое.

— Почему хорошо?

— Потому что граф мне очень нравится.

— Но ведь ты его совсем не знаешь. Летиция мудро покачала головой:

— Характер угадать нетрудно.

Сюзанна задумалась. Права ли сестра? В конце концов, сама она долгое время считала Дэвида высокомерным, холодным и бесчувственным. Впрочем, мнение основывалось лишь на словах Клайва.

Но как только появилась возможность узнать графа ближе, сразу возникла симпатия, а потом — совсем скоро — родилось чувство.

— И что же мне теперь делать? — шепотом спросила Сюзанна.

Летиция растерянно пожала плечами:

— Понятия не имею. Сюзанна печально вздохнула:

— И я тоже.

— А он знает?

— Нет. Думаю, что не знает.

— А ты знаешь, как он к тебе относится?

— Нет.

Летиция нетерпеливо схватила сестру за руку.

— Но ведь предположить-то можно? Сюзанна неопределенно улыбнулась:

— Можно. Предполагаю, что неплохо.

— Значит, открой ему свои чувства.

— Чтобы сразу оказаться в глупом положении?

— Или, наоборот, чтобы стать самой счастливой на свете.

— Опасный эксперимент. Летиция подвинулась ближе.

— Наверное, мои слова тебе не понравятся, и все-таки: так ли уж страшно, если даже придется немного смутиться? Большего унижения, чем летом, уже не будет.

— Нет, сейчас окажется еще хуже.

— Но ведь никто не узнает.

— Дэвид узнает.

— Но это всего лишь один человек.

— А больше никто и не нужен.

— О! — удивленно и взволнованно воскликнула Летиция. — Но если все настолько серьезно, то ты просто обязана признаться! — Поскольку реакции не последовало, она добавила: — Подумай сама, какой вариант может оказаться самым страшным?

Сюзанна бросила на нее мрачный взгляд:

— Даже не хочу представлять.

— И все же признаться необходимо.

— Чтобы ты могла посочувствовать моему унижению?

— Чтобы я могла порадоваться твоему счастью, — многозначительно поправила Летиция. — Не сомневаюсь, что он ответит взаимностью. А может быть, уже ответил.

— Твой оптимизм абсолютно безоснователен. Однако сестра даже слушать не хотела.

— Надо поговорить сегодня же.

— Сегодня? — удивленно переспросила Сюзанна. — Но где? По-моему, на вечер нет ни одного приглашения. Мама решила, что вечер лучше провести дома.

— Вот именно. Единственная, удобная возможность улизнуть потихоньку и нанести графу визит.

— Пойти к нему домой? Ты с ума сошла?

— Ничуть. То, что ты намерена сказать, можно сказать только наедине. А на балу не уединишься.

— Нет, домой ни за что не пойду, — решительно отказалась Сюзанна. — Это позор.

Летиция пожала плечами.

— Какой же позор, если никто не узнает?

Стоило задуматься. Дэвид никому не скажет ни единого слова — это точно. И даже если отвергнет, то не сделает ничего, что могло бы повредить ее репутации. Просто посадит в экипаж без опознавательных знаков и потихоньку отправит домой.

Так что под удар попадет только гордость.

Если не считать сердца.

— Сюзанна? — шепотом позвала Летиция. — Ты решила это сделать?

Сюзанна подняла голову, посмотрела сестре в глаза и кивнула.

Сердце все равно уже не спасти.

Глава 7

«И вот среди холода, снега, льда и безжалостного ветра — среди всего, что называется поистине ужасной лондонской погодой, — автор спешит напомнить дорогим читателям, что День святого Валентина приближается.

Пора отправляться по магазинам: открытки с сердечками, шоколад, цветы — что может быть милее?

Джентльмены, пришло время искупить все свои грехи и провинности. Или хотя бы попытаться».

Кабинет Дэвида обычно выглядел безукоризненно. Каждая книга имела собственное, строго определенное место. Бумаги и документы или лежали на столе аккуратными стопками, или скромно прятались в ящиках не менее аккуратными стопками. А на полу никогда не было ничего, кроме мягкого ковра и прекрасной, со вкусом подобранной мебели.

Сегодняшний вечер выдался особенным. Ковер почти скрылся под комками смятой бумаги. А если говорить точнее, то комками смятых валентинок.

Дэвид вовсе не считал себя романтиком, но даже он знал, что покупать валентинки следует в магазине «Доббс и компания». А потому утром первым делом поехал на Нью-Бридж-стрит, что неподалеку от собора Святого Павла, и приобрел маленькую пачку самых красивых открыток — шесть штук.

Однако все попытки сочинить стихотворное признание в любви и каллиграфическим почерком запечатлеть шедевр на глянцевой бумаге закончились провалом, а потому около полудня граф снова почтил своим присутствием заведение «Доббс и компания» и приобрел еще одну пачку валентинок, на сей раз побольше — в количестве дюжины.

Инцидент можно было бы считать исчерпанным, если бы вечером, ровно за пять минут до закрытия, его сиятельство не ворвался в магазин вновь, предварительно с головокружительной скоростью промчавшись по городу в легком фаэтоне (впрочем, такие определения скорости, как «глупая» и «безумная», тоже вполне бы подошли). Хозяин проявил себя как настоящий профессионал и, даже не улыбнувшись, предложил графу самую большую пачку открыток (восемнадцать штук), а вдобавок еще и тоненькую книжечку под названием «В помощь автору валентинок», в которой содержались ценные советы относительно сочинения оригинальных виршей самым разным адресатам.

Дэвид с трудом смирился с унижением: он, признанный в Оксфорде лучшим знатоком литературы, опустился до руководства по написанию пошлых стишков! Однако книгу принял без единого слова и даже без презрительной ухмылки. Истинные чувства выдал лишь легкий румянец смущения.

Да, он покраснел. Невозможно даже вспомнить, когда подобный конфуз случался с ним в последний раз.

И вот в десять часов вечера граф сидел за столом, охваченный мучительным творческим экстазом, а на столе одиноко лежала последняя открытка. Тридцать пять остальных валялись на полу скомканными, а то и вообще разорванными.