Дженнифер Блейк - Южная страсть

— Куда-то собираетесь?

— Да. — Она попыталась обойти его. Он преградил ей дорогу.

— Я не могу позволить этого.

— Вы не можете меня остановить. — Она сделала шаг вперед.

— Думаю, что могу.

Протянув ладонь, он схватил ее за руку. Она вырвалась.

Он приблизился к ней, его движения были быстры, бесшумны и полны мощи. Она успела только поднять руки вверх, как оказалась прижатой к стене, его твердые пальцы обхватывали ее запястья по бокам от лица.

Летти взмахнула ногой, твердый носок ее высокого ботинка врезался ему в голень. Он громко охнул, но только слегка пошевельнулся, придвигаясь ближе. Его твердое бедро и колено прижали ее ноги, делая их неподвижными.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — сказал он с раздражением и досадой, — но мы, кажется, уже были в этом положении, или каком-то похожем.

— Отпустите меня. — Она чувствовала, как рукоятка спрятанного в кобуру револьвера давит ей на низ живота. Это было пугающее напоминание.

— С удовольствием, если вы сядете и будете вести себя тихо. Не надо меня бояться.

— А откуда я знаю?

Прошло какое-то время, прежде чем он ответил, его слова были четки и размеренны:

— Я даю вам слово.

— Это не слишком веская гарантия, с моей точки зрения, особенно если учесть, в каком я нахожусь положении в данный момент. — Она тяжело вздохнула. В его объятиях была такая неумолимая сила и что-то еще, что она уже однажды ощутила, но не потрудилась как-то назвать. Усилия поддержать свой гнев и упорство были так велики, что дрожь прошла по ней волной, потом еще одной и еще.

Внезапно он отпустил ее, откинулся назад и отошел, плечи его коснулись противоположной стены.

— Ну, тогда идите, если вы думаете, что при встрече с теми двумя ваши шансы будут выше.

— Они… они же на другой стороне реки. — Потеря на мгновение голоса была вызвана только дрожью, ничем иным.

— Правда? — Его смех был тихим и глухим. — Это же только мои слова.

Он был прав. Она опустила руки, сжала их и попыталась все обдумать.

— Я п-полагаю, про паром и скарлатину — это была л-ложь?

— Неужели? И зачем мне это было нужно? Может быть, вы думаете, я польстился на ваше прекрасное тело? — Это была насмешка над самим собой, так же как и над ней. Он действительно желал ее. Именно по этой причине он так быстро убрал свои руки, именно поэтому сейчас между ними было расстояние.

У нее перехватило дыхание.

— Как вы осмеливаетесь такое говорить!

— Почему бы мне это не сказать, если вы это думаете?

— Я н-ни о чем таком не думаю!

— О, вы не— обвиняете меня в желании изнасиловать вас? Теперь давайте посмотрим. Я уже давно мог вас убить, если бы так этого хотел. Так чего же я мог хотеть, кроме как… защитить вас?

— Как это, несомненно, трогательно, — к ней вернулся ее жгучий сарказм, — такой н-непонятный, один против всех.

— Вы ничего не понимаете. Получается, я всех обижаю и никому не делаю добра.

— Может быть, все дело в вашем в-воспитании!

— Злой выпад. Разрешите исправиться и предложить вам одеяло. Боюсь, вы несколько… окоченели. — Он нагнулся к брошенной на пол накидке и достал из-под нее свернутое одеяло. Выпрямившись, он бросил одеяло Летти.

В кукурузном сарае стало так темно, что Летти вовремя не заметила летящего одеяла, чтобы поймать его. Оно мягко ударилось ей в грудь и, когда она неловко попыталась схватить его, упало на пол. Летти быстро нагнулась и подняла одеяло. От него сильно пахло лошадью, но оно было сухим, укрытое от дождя под широкой накидкой Шипа.

Ей надо было отказаться. Она знала это, но смутное напоминание о тепле было так заманчиво, что поступить подобным образом было невозможно. Дрожащими пальцами она расправила одеяло и завернулась в него, стянув у плеч. Тоном, который и для ее собственных ушей звучал нелюбезно, она сказала:

— С-спасибо.

— Рад услужить вам. Может быть, сядем, или нас это слишком скомпрометирует?

Молния сверкнула на улице так ярко, что осветила сарай сверкающим серебристым светом. В тот момент, когда было светло, Летти заметила на его губах ироничную усмешку.

— Вам все это весело!

— Мне? А почему бы и нет?

Что-то в его голосе озадачило Летти. Молча она раздумывала об этом. Некоторое время подождав, как бы ожидая ее ответа, но так и не дождавшись его, он отвернулся и поднял свою непромокаемую накидку. Он стряхнул с нее воду и, хотя в такой темноте было трудно увидеть, что он делает, вывернул ее, как показалось Летти, наизнанку и, нагнувшись, разложил ее на кукурузных листьях.

— Мадам, — судя по интонации, он сделал приглашающий жест, — ваше ложе.

Не было никаких признаков, что гроза утихает. Дождь колотил по крыше и сливался с нее журчащими потоками, хлестал по стенам и, врываясь в сарай, просачивался по бревнам мокрыми потеками. Гром грохотал раскатистыми взрывами. Холодный сквозняк дул по полу, поднимая в воздух песок и мусор, забирался под подол мокрой юбки, и от него по уже и так гусиной коже еще больше бежали мурашки.

Было глупо продолжать стоять и в то же время опрометчиво садиться. Но по правде говоря, было ли это более безрассудным, чем оставаться с Шипом под одной крышей? Она не могла раздумывать, как это получилось и что это означало. Все, что она знала — это то, что она ужасно промокла и замерзла и, если останется стоять, ее будет бить такая безудержная дрожь, что она может упасть.

Пересиливая себя, на плохо гнущихся ногах Летти приблизилась к накрытой накидкой кипе кукурузных листьев и опустилась на колени, затем, откинувшись назад, села, прижавшись спиной к бревенчатой стене. Она чуть вздрогнула, когда Шип двинулся к ней и опустился на накидку рядом. Она сжала вокруг себя одеяло, каждый мускул застыл в протесте, хотя протестовать казалось напрасной тратой сил. Он, однако, не сделал в ее сторону больше ни одного движения.

Через некоторое время Летти откашлялась. Перекрикивая шум дождя, она сказала:

— А что, если паромщика не отпустят утром?

— Есть другие дороги, другие паромы. Я покажу вам.

— Моя хозяйка будет беспокоиться. Она может послать людей искать меня.

— Вы заботитесь обо мне или о себе? — Его голос был твердым, хотя в нем все еще звучала та хрипота, которая так ему шла.

— Конечно же, не о вас!

Забочусь о нем! Неужели он действительно думает, будто она хотела предупредить его, что придут люди, которых он может заинтересовать? Она бы с радостью увидела его схваченным и закованным в цепи. С радостью ли? Ангел и дьявол, назвал его Генри. Он убил ее брата, но спас ее от смерти или от того, о чем еще меньше хочется думать. Он обращался с ней с ужасной фамильярностью, но он был и заботлив. Его близость пугала, но в то же время заставляла ощущать, что она — женщина, а он — мужчина.